Читать книгу - "Партизан. Операция «Приток» - Руслан Муха"

сливаясь с тенями деревьев, замерли пятеро бойцов Лебедева. Угрюмые, молчаливые мужики, от которых веяло тяжелым окопным опытом.

Я стоял чуть в стороне от тропы, опираясь на костыль, и вглядывался в темноту позади нас, пытаясь рассмотреть контуры медицинского навеса. Сзади едва слышно хрустнула ветка. Из сумерек вынырнул Лебедев. Я кивнул ему, и мы молча отошли еще на пару десятков шагов, за стволы старых елей, чтобы бойцы не грели уши.

На особисте была выцветшая маскировочная блуза поверх гимнастерки, ствол трофейного автомата привычно опущен вниз. Лицо в надвигающемся мраке казалось высеченным из камня.

Лебедев проследил за моим взглядом.

— Прощаешься, командир? — тихо спросил он.

Я не ответил. Лебедев достал папиросу, но прикуривать не стал, просто зажал зубами.

— Видел, как ты с пулеметом возился. Инструкции раздавал, — он посмотрел на меня своим тяжелым, цепким взглядом, от которого многим становилось не по себе. — Зря нервы жжешь, Степан. Разведка еще утром доложила — в квадрате чисто. Пару дней тут будет тихо, как в склепе. Никто на твой лагерь не сунется.

Он в задумчивости перекатил нераскуренную папиросу из угла в угол рта.

— Слишком много души вкладываешь в тыл. Привязанности делают командира слабым. Заставляют распылять силы, оставлять в заслоне ствол, который позарез нужен нам там, впереди. Начнется настоящая работа, придется пожертвовать малым ради задачи, а у тебя рука дрогнет. Жалость на войне до добра не доводит.

Я медленно повернулся к нему. Костыль чавкнул, погрузившись во влажный торф. Слова Лебедева звучали логично, по-штабному гладко. Но здесь, в глухом лесу, они не стоили ничего.

— Вы ошибаетесь, товарищ майор, — стальным тоном ответил я и не отвел глаз, выдерживая его прессинг. — Если у нас не будет тех, кого нужно защищать, мы перестанем быть солдатами. Станем просто стаей загнанных зверей с винтовками, ждущих своей пули.

Я кивнул в сторону, где Петька с Акимом возились с Громом, а рядом с ними сидел Игнат.

— Думаете, он не побежит от страха, потому что трибунала боится? Нет. Он ни шагу назад не сделает, потому что за его спиной мирные. Это не делает руку слабой, майор. Это заставляет рвать врагу глотки голыми зубами. И если понадобится, мы все здесь ляжем, но зону не сдадим.

В сгущающихся сумерках повисла тяжелая тишина.

Лебедев долго смотрел на меня. В его колючих, выцветших глазах что-то неуловимо дрогнуло. Исчезла снисходительность проверяющего, уступив место мрачному, неохотному уважению. Он вынул папиросу изо рта и бережно, чтобы не помять картонную гильзу, убрал ее обратно в портсигар.

— Будем надеяться, что зубы у вас достаточно острые для вооруженных полицаев, — холодно ответил особист.

Проверка была пройдена. Он отвернулся от лагеря и коротко, властно взмахнул рукой своим бойцам:

— Группа, за мной. Выступаем.

Чекисты беззвучно скользнули на бревна гати. Мартын поправил автомат и шагнул следом, придержав за плечо споткнувшегося Максимку.

Я глубоко вздохнул, вбирая в легкие сырой болотный воздух, и ступил на скользкий настил. Обернулся лишь один раз, пройдя с десяток метров. Лагерь окончательно растворился в белесой пелене. Ни звука, ни огонька. Только тишина, в которой билось сердце нашей партизанской зоны. Мы уходили в Лисьи Норы, навстречу неизвестности, чтобы этот лагерь дожил до следующего рассвета.

Глава 12

Интерлюдия

Бобруйск

19 июня 1942 года

Рассвет вползал в окна реквизированного здания бывшего советского горкома неохотно, словно грязная серая вата. Моросил мелкий неуютный дождь, оставляя на стеклах извилистые дорожки.

Полковник Карл фон Нойман стоял у окна, заложив руки за спину. Его осанка, выработанная десятилетиями муштры и поколениями прусских юнкеров, оставалась безупречной. Ни единой складки на идеально подогнанном сукне мундира, начищенные до зеркального блеска сапоги, в которых сейчас тускло отражался серый свет из окна. В этом просторном кабинете, еще хранившем запах дешевого советского табака и казенной мастики, он был чужеродным элементом. Единственным островком привычного порядка здесь был его рабочий стол, где тяжелую дубовую столешницу украшала изящная дорожная миниатюра в серебряной рамке — портрет Фридриха Великого. Вызов окружающему варварству.

В кабинете пахло хорошим, настоящим кофе — привилегия, доступная немногим на Восточном фронте, — дорогой сигарой и едва уловимым, металлическим запахом оружейной смазки.

Дверь негромко скрипнула. Нойман не обернулся, продолжая смотреть на мокрые крыши чужого, вражеского города.

— Герр полковник, — голос адъютанта Клауса прозвучал сухо, но Нойман, обладавший абсолютным слухом на человеческие интонации, уловил в нем тщательно скрываемую нервозность. Клаус был молод, вышколен и до дрожи в коленях боялся своего начальника.

— Докладывайте, Клаус. Без предисловий, — холодным, лишенным эмоций голосом приказал Нойман.

— Чрезвычайное происшествие в гарнизоне под Рогачевом, герр полковник. Батальон шуцманшафта поднял мятеж. Ночью они атаковали комендатуру. Был бой, охрана перебита, убиты наши надзиратели. Мятежники прорвали оцепление, забрали обоз с оружием, провизией, погрузили своих раненых и ушли в леса.

Нойман медленно повернулся. На его утонченном, аристократическом лице не дрогнул ни один мускул. Глаза смотрели на адъютанта с пугающей пустотой.

— Продолжайте.

— Батальон вспомогательной полиции снялся с позиций, — Клаус сглотнул, вытянувшись в струну. — Почти две сотни человек, герр полковник. Они забрали все стрелковое оружие из оружейной комнаты, боекомплект, подчистили склады с провизией и увели обоз. Судя по следам, они ушли еще до полуночи. Направились в лесной массив.

В кабинете стало так тихо, что Клаус отчетливо услышал монотонный стук дождевых капель о карниз. Он ждал вспышки ярости, крика, полетевшей в стену пепельницы — того, как реагировало большинство тыловых офицеров на подобные катастрофы. Но Нойман лишь медленно подошел к столу и опустился в кресло, глубоко призадумавшись.

Почти две сотни. Даже с учетом потерь в ночном бою — это около ста девяноста вооруженных, знающих немецкие порядки, умеющих стрелять людей с обозом. С тактической точки зрения — это две усиленные роты, способные держать круговую оборону. С политической — абсолютная катастрофа.

Рука полковника легла на столешницу. Его тонкие, длинные пальцы привычным движением нащупали тяжелую рукоять. Это был нож из лучшей золингенской стали, с дубовыми листьями, выгравированными на гарде. Личный подарок Ноймана. Оружие, которое он вручил своему крестнику за Французскую кампанию.

Нож был тщательно вычищен. Нойман провел большим пальцем по холодной стали гарды. Недавнее донесение от их агента — «крысы», завербованной из числа самих лесных бандитов, — теперь играло совершенно новыми красками. Сначала оно казалось наглой дезинформацией: агент докладывал, что предатели есть везде, что зараза уже проникла в гарнизоны, и скоро лес получит пополнение из тех, кто служит Рейху.

И вот — Рогачев.

Полковник чуть прищурился. А что, если бунт начнется прямо здесь? Прямо сейчас его самые доверенные люди из СД негласно шерстят казармы, проверяют каждого, кто вызывает малейшее подозрение. Напряжение в городе и без