Читать книгу - "Немыслимое - Роман Смирнов"

Ночь стояла тихая, морозная, со звёздами, которые в ноябре казались ближе, чем летом, будто небо опустилось и придавило землю, и холод шёл не снизу, от мёрзлой глины, а сверху, от звёзд, и ничто не могло его остановить — ни шинель, ни блиндаж, ни печка из бочки. Часовые стояли на постах, дышали паром, топали сапогами, и каждый третий оборачивался не на запад, к немцам, а на восток, к тылу, откуда доносился далёкий гул моторов — грузовики шли по дороге, один за другим, в темноте, и никто не знал, что в них, но все чувствовали: что-то меняется.

Демьянов дошёл до крайнего поста. Колосов стоял, винтовка на плече, воротник поднят. Не высовывался. Научился.

— Тихо?

— Тихо, товарищ майор. Только грузовики.

— Только грузовики.

Вернулся. В блиндаже было тепло. Печка работала. Портянки сохли на гвозде. Он лёг на нары, закрыл глаза и услышал, как за стеной, далеко, прошёл ещё один грузовик. Потом ещё один. Потом тишина.

Скоро.

Глава 12

Волоколамск

Полковник Громов увидел фронт двадцать второго октября, из кабины грузовика, который вёз его от станции Волоколамск к позициям, и первое, что он подумал: не похоже.

Не похоже на то, что он представлял два года в Чите, когда готовил дивизию против японцев и читал сводки с запада, как читают письма из другого мира — с интересом, но без узнавания. Он представлял фронт шумным, дымным, огненным. Здесь было тихо. Лес, дорога, снег — первый настоящий снег, выпавший ночью, белый, чистый, ещё не тронутый ни колёсами, ни гусеницами. Тишина, в которой слышно, как скрипят рессоры грузовика и капает вода с ветвей.

Потом тишина кончилась. Далеко, на северо-западе, стукнуло — глухо, коротко, как стучит молот по наковальне, если наковальня под землёй. Артиллерия. Не здесь, в двадцати, может, тридцати километрах. Громов повернул голову и прислушался. Ещё удар. Ещё. Потом тишина.

— Это их или наши? — спросил водитель, молодой, из его дивизии, забайкальский.

— Их, — сказал Громов. Не потому что различал — он не воевал и различать не умел. А потому что звук шёл с северо-запада, оттуда, где стоял немец.

Позиции начинались в трёх километрах от города. Громов вышел из грузовика и пошёл пешком, потому что дорогу перегородил шлагбаум, и часовой — не из его дивизии, местный, в шинели, серой от глины, с лицом, на котором возраст определялся не годами, а войной, — проверил документы, козырнул и показал рукой: прямо, через лес, к КП участка.

Громов шёл и смотрел. Лес — смешанный, берёза и ель, стволы тонкие, подлесок густой. Между деревьями — траншея, свежая, земля рыжая, не успела потемнеть. Траншея вела к дзоту — бревенчатому, в три наката, с амбразурой, из которой торчал ствол станкового пулемёта. Рядом — второй дзот, такой же, в ста метрах. Между ними — ход сообщения, узкий, с поворотами.

Громов остановился у дзота. Потрогал стенку: брёвна свежие, пахнут смолой, срезы белые. Строили недавно — неделю назад, может, десять дней. Три наката — бревно, земля, бревно, земля, бревно. Сверху дёрн и ветки, маскировка. Внутри — тесно, темно, пахнет землёй и оружейным маслом. Расчёт — трое, сидят у пулемёта, один курит, двое дремлют.

— Кто строил? — спросил Громов.

— Карбышев, — ответил командир участка, майор, встретивший его у дзота. Сказал это так, как говорят имя, которое не нуждается в пояснении. Громов не знал, кто такой Карбышев. Через час узнал.

КП участка — блиндаж, бетонный, с метровыми стенами, с железной дверью. Не дерево-земляной, как дзоты вокруг, а настоящий, литой, из того самого бетона, который, по словам майора, заливали ещё в сентябре, когда здесь не было ни траншей, ни войск, а были только колышки с красными тряпками, которые расставил «генерал-инженер из Москвы».

Майор развернул карту. Волоколамский участок: сорок километров, от Волоколамска до Клина. Двадцать два дзота, из которых четырнадцать бетонных (сентябрьские) и восемь дерево-земляных (октябрьские). Траншеи на двенадцать километров из сорока. Противотанковые рвы — на шести участках, где дорога проходима для техники. Минные поля — три полосы на центральном участке, по одной на флангах. Чугунные пулемётные колпаки — тридцать штук, заводские.

— Что перед нами? — спросил Громов.

— 3-я танковая группа Гота. Вышла к Калинину две недели назад. Авангарды — в шестидесяти километрах, на дорогах от Калинина к Клину. Танки, пехота, артиллерия. Точный состав неизвестен, авиаразведка затруднена из-за погоды.

— Когда подойдут?

— Распутица замедлила. Но ночью подморозило, и дороги начинают вставать. Если мороз продержится три-четыре дня — подойдут.

Три-четыре дня. Громов посмотрел на карту, на свои позиции, на чужие стрелки, нацеленные с северо-запада. Его дивизия — двенадцать тысяч человек, полнокровная, обученная, в зимнем обмундировании: полушубки, валенки, шапки-ушанки, белые маскхалаты. ППШ на каждого третьего, остальные — трёхлинейки, но с запасом патронов. Артиллерия: дивизион 76-миллиметровых, дивизион 122-миллиметровых, миномётный батальон. Танков нет, но есть противотанковые ружья, двадцать четыре штуки, и гранаты, и бутылки с зажигательной смесью.

Два года он готовил эту дивизию в Чите, против японцев. Два года строевых, стрельб, тактических учений в забайкальских сопках, где мороз зимой под сорок, и люди привыкали к холоду так, как привыкают к дыханию — не замечая. Теперь дивизия стояла не против японцев, а против немцев, и враг был другой, и местность другая, и всё было другим, кроме одного: люди. Его люди, сибиряки, которые умели копать мёрзлую землю, стрелять на морозе и не бояться ночи.

Дивизия занимала позиции двое суток. Громов расставлял полки, как расставляют мебель в новом доме: первый полк — на центральный участок, где дзоты плотнее всего и дорога подходит вплотную. Второй — правее, к Клину, где линия тоньше и дзоты дерево-земляные. Третий — в резерве, в лесу, за вторым эшелоном. Артиллерию — за обратный скат высотки, откуда стволы доставали до дороги, но не были видны.

Люди входили в траншеи, которые копали другие, и обживали их, как обживают чужой дом: переставляли ящики, расширяли ниши, врезали ступеньки. Блиндажи, построенные Карбышевым, были тесными — на восемь человек, а в отделении десять, — и двоим приходилось спать по очереди, и это было неудобно, но лучше, чем спать на снегу, а на снегу спали те, кто пришёл позже и кому блиндажей не досталось.

Сибиряки отличались от местных гарнизонов, и отличие было видно сразу: по движениям, по одежде, по тому, как стояли на