Читать книгу - "Немыслимое - Роман Смирнов"

А у Кирпоноса — четыре армии.

Он не любил это слово — «четыре армии» — произнесённое вслух, потому что за словом стояли люди, и людей он помнил, и каждый из них имел лицо, и некоторые лица он помнил лучше, чем хотел бы. Лица тех, кто погиб при отходе в сентябре, — двенадцать тысяч, арьергард, задержавший Клейста на двое суток, пока основные силы уходили за Псёл. Двенадцать тысяч — немного по меркам этой войны, капля по сравнению с тем, что могло быть. Кирпонос знал, что могло быть: ему показали в августе, на совещании в Ставке, карту другого варианта — котёл, шестьсот тысяч пленных, четыре армии уничтожены. Ему не объяснили, откуда карта, не сказали «в другой истории», сказали: «Вот что будет, если не отойдёте вовремя». И он отошёл. И армии — целы.

Четыре армии. Сейчас — пополненные, отдохнувшие, окопавшиеся. Три месяца на Псёле превратили отступившую, потрёпанную, злую группировку в нечто другое: в армию, которая ждёт. Пополнение шло с сентября — мобилизованные из Саратова, из Куйбышева, из Оренбурга, мужики за тридцать, не мальчишки, с рабочими руками и рабочим терпением. Их обучали на позициях: стрельбы, окапывание, ночные марши. Кадровые командиры — те, кто прошёл Буг, Днепр, отход — гоняли их жёстко, без скидок, потому что скидки на войне оплачиваются кровью.

Танки пришли в октябре — тридцать четвёрки из Челябинска, новенькие, с заводской краской. Две танковые бригады, сто двадцать машин. Кирпонос ездил на полигон, смотрел, как экипажи стреляют, и стрельба была — сносная. Не фронтовая, не та, которая появляется после третьего боя, когда руки находят рычаги вслепую и наводчик берёт упреждение по звуку. Но сносная. К декабрю — станет лучше.

Артиллерия пополнена: четыре артполка РГК прибыли из резерва в ноябре. Снаряды — складированы, распределены, пристрелка проведена по ориентирам на западном берегу. Кирпонос лично проверял каждый склад: ящики уложены, укрыты, замаскированы. Опыт сентября научил: оставлять склады при отходе — преступление. Он больше не отходил. И не собирался.

Он прошёл по берегу на юг, к позициям 38-й армии. Командарм, генерал-майор, встретил у блиндажа — невысокий, коренастый, с лицом, похожим на кулак, и руками, которые, казалось, помнили кувалду больше, чем карандаш.

— Обстановка?

— Без изменений, товарищ генерал-полковник. Немцы на той стороне — заставы, патрули. Ночью тихо. Вчера разведгруппа ходила на тот берег, взяли пленного — ефрейтор, 16-я танковая, жалуется на мороз, на еду, на всё. Говорит, что танков в его роте осталось четыре из четырнадцати.

Четыре из четырнадцати. Кирпонос запомнил. Каждый такой факт — кирпичик в картину, которую он строил три месяца: Клейст слабеет. Танки ломаются, люди мёрзнут, снабжение трещит. Клейст не получает подкреплений, потому что подкрепления ушли на север — к Москве, к Смоленску, к Ленинграду. Клейст один на триста километров, и с каждой неделей его линия становится тоньше.

А Кирпонос — толще. Каждую неделю — пополнение, снаряды, танки. Каждую неделю его четыре армии набирали вес, как набирает вес боксёр перед боем. И каждую неделю Кирпонос звонил в Генштаб и спрашивал одно слово: «Когда?»

И каждую неделю получал одно слово в ответ: «Ждать».

Ждать. Он ждал. Он умел ждать — не от природы, а от опыта: человек, который командовал отходом четырёх армий через Днепр под бомбами и снарядами, научился тому, что торопливость убивает вернее, чем медлительность. Но ждать, глядя на запад, зная, что там — Киев, и что Киев пуст, и что в Киеве немцы, и что каждый день оккупации — это люди, расстрелянные в Бабьем Яру, в оврагах, в подвалах, — ждать, зная это, было пыткой особого рода.

Он не говорил об этом. Не жаловался — ни Шапошникову, ни командармам, ни начштаба. Жаловаться — не его. Он делал то, что мог: строил, учил, готовил. И ждал.

Утром пятнадцатого ноября — обычное утро, туман, два градуса выше нуля, грязь — Кирпонос сидел на КП, в блиндаже, вырытом на обратном скате холма, в двух километрах от Псёла. Блиндаж был добротный: три наката, стены обшиты досками, печка из бочки (как у всех на этой войне), стол из двери, карта во всю стену. На карте — его фронт: четыреста километров, от Сум до Кременчуга, четыре армии, синий пунктир Клейста перед ними.

Он смотрел на карту и считал.

Сто двадцать танков. Четыре артполка. Пятнадцать стрелковых дивизий, из которых десять — пополнены до восьмидесяти процентов штата. Пять — выше. Два кавалерийских корпуса — для рейдов, для глубины, для того, чтобы конница прошла через промежутки в немецкой линии и вышла к железной дороге в тылу Клейста, и перерезала, и Клейст остался бы без снарядов и бензина, как рыба без воды.

Полмиллиона человек. И напротив — сто пятьдесят тысяч Клейста, растянутых, усталых, мёрзнущих.

Арифметика, от которой хотелось встать и идти. Не сидеть — идти, вперёд, на запад, через Псёл, через поле, через промежутки, которые закрыты заставами и ничем больше. Полмиллиона против ста пятидесяти тысяч. Три к одному. В наступлении нужно три к одному. У него было три к одному.

Но — «ждать».

Позвонил Шапошников. Голос — хуже, чем в октябре. Одышка слышна даже через плохую связь, которая трещала и хрипела, как сам Шапошников.

— Михаил Петрович. Как обстановка?

— Готов, Борис Михайлович. Вы знаете, что готов. Я докладывал неделю назад, и позавчера, и сейчас докладываю: готов.

— Знаю. Ждите.

— Сколько?

Пауза. Шапошников думал — или дышал, что для него в последнее время стало одним и тем же: каждый вдох требовал усилия, и между усилиями помещалась мысль, одна, короткая.

— До декабря. Может, до конца декабря. Вы — последний.

— Последний?

— Последний удар. Когда немцы бросят всё, что есть, на затыкание дыр на севере — тогда вы. По пустому фронту. Полтава, выход к Днепру.

Кирпонос молчал. «Последний удар» — значит, перед ним будут другие. Мга? Москва? Смоленск? Он не знал деталей и не спрашивал: не его уровень, не его дело. Его дело — быть готовым. И он был готов.

— Понял, Борис Михайлович. Ждём.

— И ещё, Михаил Петрович. Днепр не форсировать. Дальше — весной.

Днепр не форсировать. Значит, Киев — не сейчас. Кирпонос положил трубку и посмотрел на карту. Киев был на ней — за Днепром, за Клейстом, за сотнями километров, которые ему предстояло пройти. Но не перейти через реку. Не сейчас.

Он встал, надел