Читать книгу - "Немыслимое - Роман Смирнов"

— не жара, не баня, но тепло, от которого можно снять шинель и повесить портянки сушиться, и от портянок пойдёт пар, кислый, тёплый, и этот пар будет пахнуть домом, потому что дом — это место, где сушатся портянки.

Люди пришли греться по очереди, по двое, по десять минут. Сидели у бочки, протягивали руки, и руки дрожали не от холода, а от того, что тепло после трёх недель — это шок, и тело не сразу верит, и дрожит, пока не поверит. Демьянов сидел в углу, на ящике из-под патронов, и смотрел на своих людей, и считал: сто девяносто три.

Из шестисот, с которыми вышел из казармы на Буге двадцать второго июня. Из двухсот восьмидесяти трёх, с которыми дошёл до Березины. Из двухсот шестидесяти шести, которые были у него в сентябре. Теперь — сто девяносто три.

Он помнил не всех. Помнил Васильева, который на Березине из РПГ уничтожил понтон и позволил арьергарду уйти, — Васильев был убит под Смоленском в августе, осколком, не успев пригнуться, и Ефремов сказал тогда: «Он не быстро падал». Помнил Сорокина, снайпера, который работал на Днепре и парализовал переправу, — Сорокин был жив, переведён в дивизионную снайперскую команду, и иногда Демьянов слышал сухой одиночный выстрел с соседнего участка и думал: может, Сорокин. Помнил Нечаева, первого стрелка из РПГ, который на полигоне пробил борт БТ-5, — Нечаев лежал в госпитале в Вязьме, без левой кисти, и писал правой, и последнее письмо пришло в октябре: «Жив, руку отняли, но я и правой стреляю хорошо». Вместо кисти — бинт, вместо бинта скоро будет протез, и Нечаев не вернётся в батальон, потому что без кисти не перезарядишь.

Остальные — убиты, ранены, больны, эвакуированы. Пополнение приходило — сорок человек за октябрь, необученные, из запаса, — но пополнение не заменяло тех, кого он потерял. Те были обстрелянные. Эти — нет. Среди них — мальчишка из Рязани, Колосов, восемнадцать лет, который в первый день на позициях высунулся из траншеи, чтобы посмотреть на немецкий берег, и Ефремов дёрнул его за воротник и сказал: «Ещё раз — и не я тебя убью, а они». Колосов больше не высовывался. За месяц стал тише, серьёзнее, научился различать мины по звуку — восьмидесятидвухмиллиметровая хлопает, стодвадцатимиллиметровая воет, — и перестал вздрагивать от каждого разрыва. Не обстрелянный — но уже не зелёный.

Фронт стоял. С конца сентября — ни одной атаки ни с той, ни с этой стороны. Днепр между ними, доты на берегу, минные поля, и грязь, которая с октября превратила всё пространство между позициями в непроходимое болото. Немцы сидели на своём плацдарме, пятьсот на четыреста метров, и не высовывались. Демьянов сидел в своих траншеях и не высовывался тоже. Война, которая четыре месяца назад была движением — марши, отходы, контратаки, бег, — стала неподвижностью. Окопы, обстрелы, тишина, обстрелы, окопы.

Тишина была обманчивой. Демьянов чувствовал это не умом — кожей, как чувствуют перемену погоды. Что-то менялось. Не здесь, не на его участке — за спиной, в тылу, где-то между Смоленском и Москвой. Признаки были мелкими, косвенными, из тех, которые не попадают в сводки, но которые замечает человек, проживший пять месяцев на передовой и научившийся читать войну по шуму, по запаху, по тому, как ходят люди в тыловых расположениях.

Первый признак: грузовики. В октябре по ночам за позициями батальона проходили два-три грузовика — подвоз, снаряды, продовольствие. В ноябре их стало восемь, десять, иногда двенадцать. Грузовики шли не к его позициям — проходили мимо, дальше, куда-то на запад, к тем участкам фронта, которые Демьянов не видел, но о которых знал по карте. Что везли — он не знал. Грузовики шли с закрытыми кузовами, и номера на бортах были незнакомые, не из его дивизии.

Второй признак: офицеры. Дважды за последнюю неделю через его позиции проходили люди, которых он не знал: капитан из артиллерийского управления, с планшетом, молча осмотревший сектор обстрела и ушедший не попрощавшись. Майор из штаба фронта, который два часа просидел на наблюдательном пункте с биноклем, рассматривая немецкие позиции, и тоже ушёл, не объяснив зачем. Оба были чистые, сытые, с начищенными сапогами — штабные, не окопные. Люди, которые планируют то, что другие будут выполнять.

Третий признак: Флёров.

Демьянов увидел его утром четвёртого ноября, у дороги за вторым эшелоном, и не сразу узнал. Капитан, которого он помнил по июлю, по Орше, по ночному лесу, в котором стояли «Катюши» и пахло порохом и сосновой смолой, — тот Флёров был сухим, жилистым, с горящими глазами человека, который только что сделал то, чего никто не делал. Этот Флёров был другим: лицо осунувшееся, глаза тусклые, шинель висит, как на вешалке. Четыре месяца на фронте, из которых три — без единого выстрела, потому что стрелять было нечем. Ожидание ест человека не хуже голода, и Флёров был съеден ожиданием наполовину.

— Демьянов? — Флёров узнал его первым, и в голосе мелькнуло что-то, похожее на радость, как мелькает огонь в печке, когда подкинешь сырое полено. — Жив?

— Жив. Ты?

— Жив. И не только жив.

Он кивнул назад, на дорогу. Демьянов посмотрел. Там, за поворотом, под маскировочными сетями, стояли грузовики — три штуки, обычные трёхтонки, с закрытыми кузовами. Рядом — часовой, и не один, а двое, с автоматами, и выражение у часовых было такое, какое бывает, когда охраняют не груз, а секрет.

— Боекомплект, — сказал Флёров. Тихо, одними губами, хотя вокруг никого не было, кроме ветра и мокрых деревьев. — Три БК. Вчера привезли. Из Москвы, специальным эшелоном.

Три боекомплекта. Демьянов помнил июль, помнил залп — двенадцать направляющих, двенадцать ракет — и от немецких эшелонов на станции остался костёр, видный за двадцать километров. И помнил Флёрова после: лицо, освещённое заревом, и глаза, и слова: «Перезарядка — восемь минут, уходим через десять». Три боекомплекта — три таких залпа. Или шесть, если стрелять половинами.

— Когда? — спросил Демьянов. Не «когда стрелять» — «когда всё начнётся». Потому что боекомплект для «Катюш», доставленный специальным эшелоном из Москвы, — это не текущее снабжение. Это подготовка.

Флёров посмотрел на него. Не ответил. Знать ему не полагалось, и Демьянову не полагалось спрашивать, и оба это понимали.

— Скоро, — сказал Флёров. Одно слово. Достаточно.

Они постояли ещё минуту, молча, как стоят люди, которым нечего сказать друг другу, потому что главное уже сказано, а остальное — про