Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

пустую стену. Потом медленно закрыл блокнот.

— Красиво, — сказал он наконец. Голос был ровным, безэмоциональным. — Операторская работа — мое почтение. Картинка — хоть в рамку вешай.

Степан выдохнул, но, как оказалось, рано.

— Но скажите мне, товарищ Леманский, — полковник повернулся к режиссёру, и его глаза были холодными, как дула пистолетов. — О чем этот фильм?

— О возрождении, — ответил Владимир. — О том, что жизнь сильнее смерти.

— Жизнь? — Зарецкий усмехнулся. — А чья жизнь? Немецкого интеллигента, который всю войну отсиделся с книжкой? Немки, которая, может быть, снаряды на заводе точила для «Тигров»? Где здесь мы? Где Советский Союз?

— Там есть наши солдаты, — вмешался Рогов, который стоял у двери. — Мы помогаем, кормим…

— Фном! — рявкнул Зарецкий. — Вы там фоном! Мебелью! Добрые дядюшки, которые рояли таскают. А где руководящая роль партии? Где идеология? Почему этот ваш Мюллер читает Гейне, а не, скажем, листовку КПГ? Почему наш офицер не проводит политинформацию?

— Потому что это художественное кино, а не киножурнал «Новости дня», — Владимир чувствовал, как внутри закипает холодная ярость Альберта.

— Это идеологическая диверсия, вот что это такое! — Зарецкий швырнул блокнот на стол. — Это пацифизм чистой воды. «Ах, бедные немцы, ах, как им холодно, давайте сыграем им Баха». А то, что они двадцать миллионов наших положили, вы забыли?

— Мы не забыли, — тихо сказал Степан.

— Молчать! — полковник встал. Он был страшен в своем гневе, потому что искренне верил в свою правоту. — Я не приму этот фильм. В таком виде — никогда. Это пощечина каждому советскому солдату.

Он подошел к Владимиру вплотную.

— У вас есть три дня, Леманский. Три дня, чтобы переделать финал. Мне нужен гимн. Мне нужны красные флаги. Мне нужен Рейхстаг. Чтобы было видно: мы победили, мы здесь хозяева, а они — побежденные, которым мы великодушно разрешаем жить.

— Но по сценарию… — попытался вставить слово Балке.

— Плевать я хотел на сценарий! — отрезал Зарецкий. — Доснять. Перемонтировать. Добавить закадровый голос диктора. Чтобы он объяснил зрителю, кто здесь прав, а кто виноват. Иначе фильм ляжет на полку. А вы, товарищ «гений», поедете снимать оленеводов в тундру. И это в лучшем случае.

Он круто развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с полки упала банка с клеем.

В монтажной повисла тишина. Фрау Грета, которая не понимала по-русски, но прекрасно понимала интонации, начала дрожащими руками собирать рассыпавшиеся обрезки пленки.

— Что он сказал? — спросила она шепотом.

— Он сказал, что мы сняли слишком хорошее кино, — горько усмехнулся Владимир. — И теперь нам нужно его испортить, чтобы оно понравилось начальству.

Вечером на вилле царило настроение, какое бывает в доме покойника. Ужин остыл нетронутым. Хильда, узнав новости, сидела бледная, обнимая Ганса. Она понимала: если фильм закроют, сказка кончится. Снова голод, снова подвалы.

Балке нервно ходил по гостиной, куря одну сигарету за другой.

— Это варварство! — восклицал он. — Я напишу в ЦК СЕПГ! Пик — мой друг, он этого не допустит!

— Эрих, сядь, — устало сказал Владимир. — Твой Пик ничего не сделает против СВАГ. Мы на оккупированной территории, если называть вещи своими именами. Здесь командует Зарецкий.

— И что делать? — Степан сжал кулаки так, что хрустнули костяшки. — Переснимать? Флагами махать? Володя, это же убьет фильм. Вся эта тонкость, весь этот… нуарный гуманизм твой — все коту под хвост. Будет агитка.

Леманский сидел у камина, глядя на огонь. Изумрудная лампа стояла рядом, но сейчас её свет казался тусклым. Он думал. Альберт перебирал варианты. Он знал историю. Знал, как ломали режиссёров, как резали шедевры. Эйзенштейн, Тарковский, Герман — все через это прошли.

— Мы не будем переснимать всё, — вдруг сказал он. Голос его звучал твердо.

Все обернулись к нему.

— А что? — спросил Рогов. — Он же ясно сказал: Рейхстаг и флаги.

— Он получит свой Рейхстаг, — Владимир встал. В его глазах загорелся злой, веселый огонь. — Но не такой, как он хочет. Зарецкий хочет символ победы? Мы дадим ему символ. Но не тряпку на крыше, которую уже сняли все хроникеры мира. Мы снимем автографы.

— Что? — не понял Степан.

— Стены Рейхстага, Степа. Ты видел их? Они исписаны именами. «Иванов», «Петров», «Дошли», «За маму». Это не казенные лозунги. Это голоса живых людей. Людей, которые победили. Если мы покажем ЭТО… Если мы покажем, что победа — это не бронзовый памятник, а миллионы имен, высеченных на камне врага… Он не посмеет это запретить. Никто не посмеет. Это будет святотатство.

Степан медленно поднялся. На его лице появилось понимание.

— А ведь верно… — прошептал он. — Имена. Это же… это сильнее флага. Это вечно.

— Мы снимем это завтра, — решил Владимир. — Гриша, мне нужен доступ к Рейхстагу. Внутрь. К самым исписанным стенам.

— Там зона оцепления, — почесал затылок Рогов. — Английский сектор рядом. Но… я знаю одного майора из комендатуры. Он мне должен. За ящик водки договоримся.

— Эрих, — Владимир повернулся к сценаристу. — Тебе задание. Напиши текст. Но не лозунги. Напиши текст, который будет читать… скажем, Мюллер. Или Хильда. Текст о том, что эти имена теперь держат небо над Европой.

На следующее утро они стояли у стен Рейхстага. Здание, некогда бывшее символом немецкой мощи, теперь напоминало обгоревший пень гигантского дерева. Колонны были выщерблены снарядами, купол отсутствовал, но стены стояли. И эти стены говорили.

Они были покрыты надписями. Углем, мелом, краской, просто штыком по штукатурке. Русский язык здесь стал главным архитектурным элементом.

— Ставь рельсы, Степа, — тихо сказал Владимир. — Мне нужна панорама. Медленная, бесконечная панорама имен. Как будто мы читаем книгу судеб.

Степан настроил камеру. Ганс, которого взяли с собой (не с кем было оставить), ходил вдоль стены, задрав голову.

— Дядя Степан, — спросил он, тыкая пальцем в надпись «Курск 1945». — Что здесь написано?

Степан подошел к нему. Провел рукой по шершавому камню.

— Здесь написано, откуда этот