Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

рабочему.

— Солнце встает после ночи, — парировал Владимир. — Чтобы оценить свет, нужно показать, как мы вышли из тьмы. Мой фильм — о рассвете. Нельзя показать рассвет без ночи.

Жданов резко повернулся.

— А имена? — спросил он, повысив голос. — На Рейхстаге. Это чья идея?

— Моя. И моих товарищей. Фронтовиков.

— Вы понимаете, что это… неканонично? Нет знамени. Нет водружения. Нет Егорова и Кантарии. Есть какие-то надписи. Каракули. «За Катю». Кто такая Катя?

— Катя — это жена моего оператора. Её сожгли заживо в сорок первом. Когда он писал это имя на стене, он ставил точку в войне. Разве знамя сильнее этого? Знамя — это ткань, её может сдуть ветром. А имя, высеченное штыком в камне, останется навсегда. Это народная печать на договоре о мире.

Жданов долго смотрел на него. В его глазах боролись идеолог, обязанный карать за отступление от канона, и человек, который тоже прошел через блокаду Ленинграда. Он знал цену потерям. Он видел эти надписи сам.

— Вы наглец, Леманский, — сказал он наконец, возвращаясь в кресло. Голос его звучал устало. — И демагог. Но… черт с вами. Пробивает.

Он взял красный карандаш и придвинул к себе папку с делом фильма.

— Я пропущу картину. Но с условиями.

— Я слушаю.

— Первое. Название. Никакой «Симфонии». Это претенциозно, буржуазно. Назовете… — он на секунду задумался, постукивая карандашом. — «Возвращение весны».

Владимир хотел возразить, но вспомнил молящие глаза Али и спящего в кроватке сына. «Соглашайся».

— Хорошо. «Возвращение весны».

— Второе. В начало добавите титр. Цитату товарища Сталина о том, что гитлеры приходят и уходят, а народ немецкий остается. Чтобы сразу задать идеологический вектор.

— Будет сделано. Цитата сильная, она впишется.

— И третье… — Жданов посмотрел на Владимира тяжелым, свинцовым взглядом, в котором не было ни капли тепла. — Ограниченный прокат. Клубы, закрытые показы, дома культуры, окраины. Широкого экрана в центре, в «Ударнике» или «Художественном», не дам. Не время сейчас немцев жалеть. Народ не поймет. Рано.

Владимир кивнул. Ограниченный прокат — это не полка. Это жизнь. Копия будет существовать. Люди увидят.

— Спасибо, Андрей Александрович.

— Идите, — Жданов махнул рукой, теряя интерес к собеседнику. — И помните, Леманский. Партия всё видит. И ценит талант. Но только пока этот талант служит народу. Не повторяйте ошибок Эйзенштейна. Берегите сердце. Оно у творческих людей… хрупкое.

Владимир вышел из кабинета. Его рубашка прилипла к спине. Ноги были ватными, колени дрожали.

В приемной на него уставились десятки глаз. Ромм, Пырьев, Александров — все ждали вердикта.

— Ну что? — одними губами спросил Ромм.

— Живем, — так же беззвучно ответил Владимир и слабо улыбнулся.

Он вышел из здания ЦК на Старую площадь. Морозный воздух ударил в лицо, обжигая легкие, выветривая запах казенного сукна и страха. Солнце слепило глаза, отражаясь от сугробов. Москва шумела, жила, спешила, не зная, что только что в одном кабинете решилась судьба маленького шедевра.

Владимир подошел к ближайшему телефону-автомату. Дрожащими руками опустил монету.

— Девушка, мне Берлин. Срочно. Студия DEFA. Добавочный…

Ожидание соединения длилось вечность. Владимир смотрел на рубиновые кремлевские звезды и курил, глубоко затягиваясь «Казбеком». Он чувствовал себя выжатым лимоном, но счастливым. Он прошел через игольное ушко.

— Алло! — в трубке раздался голос Степана, далекий, с треском помех, но такой живой. — Володя? Это ты⁈

— Степа! — закричал Леманский, перекрикивая шум московской улицы. — Степа, ты слышишь меня⁈

— Слышу! Говори! Что там⁈ Расстрел или орден⁈

— Расчехляй камеру, Степа! Мы живем! Фильм принят!

На том конце провода послышался какой-то грохот — видимо, Степан уронил трубку или стул — а потом многоголосый крик радости.

— Принят! — орал Степан. — Хильда, Ганс! Принят! Володя, родной! Когда ты домой?

— Скоро, Степа! Скоро! Ждите!

Молча повесил трубку. Прислонился лбом к холодному металлу таксофона.

«Домой».

Володя вдруг понял, что дом у него теперь в двух местах. Здесь, на Покровке, где Аля качает Юру. И там, в Берлине, где Степан, Хильда, Ганс и зеленая лампа, разгоняющая тьму. И он, Владимир Леманский, человек из будущего, стал мостом между этими двумя мирами. Мостом, который выдержал ледоход истории.

Задумчиво вышел на тротуар, поднял воротник и пошел в сторону метро. Ему нужно было купить цветы для Али. И тот самый игрушечный паровоз для Ганса, который он обещал. Теперь он точно знал, что вернется.

Глава 13

Берлинский март сорок восьмого года выдался капризным, как примадонна немого кино, чье время безвозвратно уходит. То он ослеплял пронзительным, почти весенним солнцем, заставляя капель барабанить по карнизам веселую дробь, то вдруг, словно спохватившись, нагонял свинцовые тучи и сыпал колючей ледяной крупой, напоминая, что зима в отношениях бывших союзников только начинается.

Владимир Игоревич вернулся на виллу в Бабельсберге именно в такой день — ветреный, сырой, пахнущий мокрым углем и тревогой. Но едва «Виллис», присланный за ним на аэродром Темпельхоф, въехал в ворота, тревога отступила. Дом встречал его теплым светом окон, дымком из трубы и ощущением крепости, которая выстояла в осаде.

Его ждали. Едва он переступил порог, отряхивая мокрое пальто, как на него налетел маленький ураган.

— Герр Владимир! Герр Владимир вернулся!

Ганс, за этот месяц, кажется, вытянувшийся еще на пару сантиметров, обхватил его ногу. За ним, вытирая руки полотенцем, из кухни вышла Хильда. Она улыбалась — сдержанно, но глаза её сияли тем самым светом, который Леманский так долго искал для своего фильма. Следом, громыхая сапогами по лестнице, спускался Степан, а из гостиной, раскинув руки, уже плыл навстречу Рогов.

— Живой! — прогудел продюсер, стискивая режиссёра в объятиях. — А мы уж думали, тебя там в ЦК на сувениры разобрали. Ну, рассказывай! Приняли? Не порезали?

— Живой, Гриша. И фильм живой. Приняли. С правками, конечно, но сердце не тронули.

Владимир опустился на одно колено перед Гансом. Мальчишка смотрел на него с надеждой и любопытством, пытаясь заглянуть за спину, где Леманский прятал руку.

— А я тебе кое-что привез, Ганс. Из Москвы.

Он протянул