Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

к глазу, направил на лампу и повернул. Внутри вспыхнули и сложились в причудливую звезду разноцветные осколки. Синий, красный, золотой.

— Ого! — выдохнул Ганс. — Там… там звезды! Красиво!

Он бросился к Степану и обнял его за пояс, уткнувшись лицом в живот.

— Спасибо, дядя Степан!

Степан замер, подняв руки, словно сдаваясь в плен. Его лицо стало пунцовым. Потом он неловко, неуклюже опустил свою огромную ладонь на голову мальчика и погладил его по светлым волосам.

— Ну, будет, будет… — пробормотал он. — Играй. Только не разбей.

В коридоре появилась Хильда. Она видела этот момент. Она подошла к Степану, когда Ганс убежал показывать сокровище Марте.

— Степан, — сказала она. — Вы добрый человек. Вы сделали из оружия игрушку. Это… это больше, чем просто подарок.

— Да ладно, — Степан тер шею, не зная, куда деть глаза. — Пацан смышленый. Жалко, если пропадет. Скучно ему тут с нами, взрослыми.

Хильда подошла к нему вплотную. Она подняла руки и поправила воротник его гимнастерки, который сбился. Это был очень простой, домашний, интимный жест. Жест женщины, которая заботится о мужчине.

Степан перестал дышать. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах читалась растерянность и… надежда.

— Спокойной ночи, Степан, — тихо сказала она и ушла.

Владимир, наблюдавший за этим с лестницы, улыбнулся. Он вернулся в свою комнату, к зеленой лампе.

— Капитуляция принята, — прошептал он. — Война в сердце Степана закончилась. И, кажется, началась новая история.

Он взял ручку и дописал в дневнике: «Оптика сердца — самая точная наука. Она не требует линз. Она требует только смелости посмотреть в глаза другому и увидеть там не врага, а свое отражение».

Ночь опустилась на Бабельсберг плотным, морозным одеялом. В доме было тихо — той особенной, жилой тишиной, когда слышно не скрип пустых половиц, а мерное дыхание спящих людей.

Владимир Игоревич не спал. Он закончил запись в дневнике, погасил зеленую лампу, но сон не шел. В голове крутились кадры: лицо Хильды в свете софитов, Ганс на краю крыши, руки Степана, держащие самодельный калейдоскоп. Он вышел в коридор и заметил, что дверь на заднюю веранду приоткрыта. Оттуда тянуло холодом и табачным дымом — едким, крепким запахом махорки, которую курил только один человек в этом доме.

Леманский накинул на плечи пальто и вышел на улицу.

Степан стоял у перил, глядя в темноту сада. Огонек его самокрутки то разгорался, освещая грубое, обветренное лицо, то затухал, оставляя только силуэт могучих плеч. Он был без верхней одежды, в одной гимнастерке, словно мороз его не брал или он сам искал этого холода, чтобы остудить что-то внутри.

— Не спится, Степа? — тихо спросил Владимир, вставая рядом.

Степан не вздрогнул. Он знал, что друг придет. Он ждал его.

— Не спится, Володя, — голос оператора был хриплым, глухим. — Душно мне. Вроде и мороз, а душно.

Владимир достал портсигар, но закуривать не стал. Просто вертел папиросу в пальцах.

— Из-за Хильды? — спросил он прямо.

Степан глубоко затянулся, выпустил струю дыма в звездное небо.

— Из-за всего, Володя. Из-за нее. Из-за пацана этого, Ганса. Из-за себя, дурака старого.

Он повернулся к режиссёру. В темноте глаза Степана блестели лихорадочно.

— Скажи мне, Володя… Ты же умный. Ты книги читал, ты будущее видишь, как будто там бывал. Скажи: я предатель?

— Почему предатель? — Владимир внимательно посмотрел на друга.

— Потому что… — Степан сжал перила так, что дерево скрипнуло. — Потому что у меня Ванька сгорел. И жена, Катя, погибла. А я тут… игрушки немецкому мальчишке делаю. Штрудели ем. А сегодня она… Хильда… воротник мне поправила. И меня, Володя, как током ударило. Не злостью, понимаешь? А теплом. Я вдруг забыл, что она немка. Я женщину увидел. И мне страшно стало.

Степан отшвырнул окурок в снег. Он шипел, угасая, как маленькая жизнь.

— Я подумал: а как я потом Кате на том свете в глаза посмотрю? Скажу: «Прости, родная, я тут пригрелся у тех, кто тебя убил»? Это ж измена, Володя. Самая настоящая. Памяти измена.

Леманский молчал минуту, давая словам друга повиснуть в воздухе, обрести вес. Он понимал эту боль. Это была боль целого поколения, которому предстояло научиться жить заново, сшивая разорванную душу суровыми нитками.

— Послушай меня, Степа, — начал он тихо. — Посмотри на меня.

Степан неохотно поднял взгляд.

— Память — это не склад боеприпасов, где все должно лежать по ящикам: тут — свои, там — враги. Память — это сад. Если ты будешь поливать его только ненавистью, там ничего не вырастет, кроме терновника. Ты Ваньку не предаешь. Наоборот.

— Как это — наоборот? — усмехнулся Степан горько.

— А так. Если бы Ванька жив был, ты бы его учил отвертку держать? Учил бы. На крыше бы его ловил? Ловил. Так вот, когда ты Ганса учишь, когда ты его от смерти спасаешь — ты Ваньку своего любишь. Ты ту любовь, которая в тебе для сына была припасена и не истрачена, не даешь ей сгнить. Ты ее отдаешь. А кому отдать — ребенку все равно, русский он или немец. Ему тепло нужно.

Владимир положил руку на плечо друга. Ткань гимнастерки была ледяной, но под ней чувствовалось горячее, живое тело.

— А насчет Хильды… Степа, война кончилась. Мы победили фашизм. Но если мы сейчас убьем в себе способность любить, способность жалеть женщину, которая тоже все потеряла, — значит, фашизм победил нас. Изнутри. Ты понимаешь? Гитлер хотел, чтобы мы зверями стали. Чтобы мы только грызть умели. А ты, Степа, калейдоскоп сделал. Ты человек. И Катя твоя, если она нас видит… я думаю, она бы гордилась. Что мужик у нее не скурвился, не озверел, а живой остался.

Степан слушал, опустив голову. Его плечи дрогнули. Один раз, другой. Он провел ладонью по лицу, стирая то ли талый снег, то ли непрошеную влагу.

— Складно ты говоришь, Володя, — прошептал он. — Как по писаному. Но болит же. Здесь болит, — он ударил себя кулаком в грудь.

— Будет болеть, — кивнул Леманский.