Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

примыкающее к гаражу виллы, раньше служило, вероятно, кладовой для садового инвентаря. Теперь же оно превратилось в святая святых оператора Степана — его мастерскую, или, как шутил Рогов, «операционную». Здесь пахло не пыльными граблями и сухими листьями, а машинным маслом, табаком, металлической стружкой и тем особым, техническим уютом, который умеют создавать вокруг себя русские механики в любой точке земного шара.

На верстаке, освещенном мощной переносной лампой, лежала разобранная камера «Аррифлекс». Ее внутренности — шестеренки, пружинки, обтюратор — были разложены на чистой белой тряпице с хирургической аккуратностью. Степан, вооружившись пинцетом и часовой лупой, вставленной в глазницу, колдовал над механизмом затвора. Его огромные руки, привыкшие ворочать тяжелые штативы и рыть окопы, сейчас двигались с деликатностью ювелира.

Рядом, на высоком табурете, поджав под себя ногу, сидел Ганс. Мальчишка не шевелился, боясь даже дышать слишком громко, чтобы не сдуть какую-нибудь микроскопическую шайбу. Он смотрел на руки Степана как на чудо, как на руки фокусника, который вот-вот достанет кролика из шляпы.

— Вот смотри, малец, — пробасил Степан, не вынимая лупы из глаза, отчего его лицо казалось комично перекошенным. — Видишь эту штуковину? Это обтюратор. *Der Herz*. Сердце. Понимаешь?

Ганс кивнул, вытянув шею.

— *Herz*, — повторил он. — Сердце.

— Точно. Оно бьется. Тук-тук. Тук-тук. — Степан изобразил пальцами ритмичное движение. — Когда оно открывается, свет заходит внутрь и ложится на пленку. Бац — и картинка. Мгновение поймали, в коробочку положили. А когда закрывается — пленка перематывается на следующий кадр. Понял механику?

— Понял, — прошептал мальчик. — Это как глаз. Моргает.

Степан хмыкнул, откладывая пинцет.

— Соображаешь. Как глаз. Только глаз забывает, а эта железка помнит все. Даже то, что мы сами забыть хотим.

Он потянулся за отверткой, но Ганс опередил его. Мальчишка схватил инструмент с края стола и протянул оператору. Степан на секунду замер. Его первой реакцией, выработанной годами войны и привычкой никому не доверять свое оружие (а камера была его оружием), было рыкнуть «Не трожь!». Но он посмотрел в глаза мальчишки — чистые, преданные, жаждущие быть полезным.

Вместо окрика Степан мягко перехватил отвертку, но не забрал её, а накрыл маленькую ладошку своей огромной, мозолистой ладонью.

— Давай вместе, — сказал он. — *Zusammen*. Ставь жало вот в этот шлиц. Аккуратно. Не дави, сорвешь резьбу.

Ганс, высунув кончик языка от усердия, начал крутить винт. Степан лишь слегка направлял его движение, позволяя мальчику чувствовать сопротивление металла.

Хильда стояла в коридоре, у приоткрытой двери. Она шла позвать сына обедать, но замерла, увидев эту сцену. Она видела широкую спину русского солдата, обтянутую выцветшей гимнастеркой, и худенькую фигурку своего сына, прижавшуюся к этой спине. Она видела, как бережно эти грубые руки, которые, возможно, держали пулемет или саперную лопатку, сейчас учат её ребенка созиданию.

В её груди что-то сжалось и отпустило. Страх, который жил в ней годами, ледяной ком, который не таял даже у камина, вдруг дал трещину. Она не вошла. Она тихо отступила назад, в тень коридора, оставив их вдвоем в этом круге света и запахе масла.

— Молодец, — сказал Степан, когда винт встал на место. — Руки у тебя правильные. Из плеч растут, а не из… ну, ты понял. Будешь механиком, Ганс. Или оператором. Хорошая профессия. Мирная.

— Я хочу быть как ты, — сказал Ганс, глядя на него снизу вверх.

Степан поперхнулся дымом папиросы, которую только что закурил. Он закашлялся, пряча смущение за клубами дыма.

— Как я не надо, — буркнул он. — Я старый, битый медведь. Будь лучше. Будь умнее. А теперь марш руки мыть, а то мать нас обоих без обеда оставит. Она у тебя строгая. Генерал в юбке.

После полудня группа выехала на съемки в центр. Владимиру Игоревичу нужен был «воздух». Ему требовался кадр, который показал бы масштаб разрушений, но не снизу, из крысиных нор подвалов, а сверху, с точки зрения птицы или ангела, пролетающего над раненым городом.

Выбор пал на Французский собор на площади Жандарменмаркт. Его купол уцелел, хотя и был посечен осколками, а винтовая лестница, ведущая на смотровую площадку, казалась достаточно надежной, хоть и скрипела, как старая мачта.

Подъем был тяжелым. Лифтов, разумеется, не было. Всю аппаратуру — тяжелый штатив, камеру, кофры с оптикой и аккумуляторы — пришлось тащить на себе. Степан пыхтел, как тот самый паровоз, который они снимали накануне, но не жаловался. Вернер и Ганс, который увязался с ними с гордым званием «второго ассистента», несли легкие вещи. Хильда поднималась налегке, но Владимир видел, как ей тяжело — сказывались годы недоедания. Он несколько раз предлагал ей остаться внизу, но она упрямо качала головой.

— Я хочу видеть то, что видите вы, — сказала она.

Когда они выбрались на открытую площадку под куполом, ветер ударил в лицо. Это был сильный, холодный ветер высоты, пахнущий снегом и свободой.

Перед ними лежал Берлин.

Сверху он напоминал не город, а сложную, трагическую карту. Черные провалы сгоревших кварталов чередовались с белыми пятнами заснеженных парков. Шпрее извивалась серой лентой. Рейхстаг вдалеке выглядел как обломанный зуб. Но в этом хаосе была и своя, страшная геометрия.

— Вот это простор, — выдохнул Леманский, придерживая кепку. — Степа, ставь широкий угол. Мне нужен горизонт. Мне нужно небо, которое давит на этот камень.

Степан начал устанавливать штатив. Ветер мешал, трепал полы ватника, пытался опрокинуть камеру.

Ганс, впервые оказавшийся на такой высоте, был в восторге. Страх высоты был ему неведом, или он просто еще не знал, что это такое. Он бегал по площадке, заглядывая в проломы парапета.

— Мама, смотри! Люди как муравьи! Машины как жуки!

— Ганс, осторожно! — крикнула Хильда, которую ветер прижимал к стене. — Не подходи к краю!

Но мальчишка, увлеченный зрелищем, не послушал. Он увидел что-то интересное внизу, может быть, птицу или яркую машину, и перегнулся через полуразрушенные перила. Под ногой у него поехал обломок кирпича.

Все произошло в доли секунды. Ганс вскрикнул, взмахнул руками, теряя равновесие. Его тело качнулось в сторону бездны.

Хильда закричала, но она была слишком далеко. Владимир бросился вперед, но понимал, что не успевает.

Степан, который в этот момент привинчивал камеру, среагировал инстинктивно. Он