Читать книгу - "Крымский излом - Денис Старый"

К слову, я сейчас не испытывал ни малейшего сожаления о том, что неприятель уничтожается сотнями и тысячами, устилая телами подступы к валу. Кто-то сердобольный в Петербурге мог бы порассуждать об излишней жестокости, дескать, не дело так истреблять живых людей. Но во мне кипела холодная, давняя ярость. Меня до глубины души задел тот факт, какие именно орудия мы захватили в крепости.

Их оказалось более сотни. Некоторые запалы были забиты ржавчиной, но я предвидел подобное и привел с собой толковых артиллерийских мастеров, которые в кратчайшие сроки вернули стволам боевое состояние. Так вот, эти пушки были отлиты с двуглавым орлом! Ни ленивые турки, ни крымчаки за долгие десятилетия даже не удосужились сбить кованых русских орлов с бронзовых казенников. Наши. Русские пушки.

И сейчас для меня совершенно особыми, мрачными красками заиграл тот исторический факт, что моя сводная сестрица Софья со своим фаворитом, князем Василием Васильевичем Голицыным, устроили в прошлом веке это беспримерно глупое, позорное мероприятие, гордо названное «Крымскими походами». Видимо, те бравурные реляции, что до сих пор пылятся в архивах и которые прямо сейчас скрупулезно инвентаризируются командой моего первого статс-секретаря, содержат далеко не всю правду о потерях.

У меня сложилось четкое, подкрепленное вот этими самыми трофеями впечатление: при паническом отступлении Голицына множество первоклассных пушек было попросту брошено посреди дикой степи. Позже татары спокойно приволокли их сюда, на перешеек. А поскольку никакой серьезной угрозы со стороны Москвы для Крыма долгие годы не существовало, эти орудия свалили в большие каменные амбары, где они пылились как бесполезный металлолом.

Нам несказанно повезло. Если бы турецкий султан и крымский хан хоть на миг всерьез заподозрили, что мы придем сюда с такой мощью, они бы загодя нагнали из Османской империи сотни опытных пушкарей, завезли бы горы пороха. А то, глядишь, и вездесущие французы подсобили бы своим восточным друзьям толковыми инженерами-фортификаторами. И вот тогда ситуация обернулась бы катастрофой. Эту твердыню мы брали бы либо с чудовищной кровью, положив в ров половину армии, либо умылись бы этой алой жидкостью и, несолоно хлебавши, с позором покатились бы назад.

К чему я веду эти мысленные рассуждения? Да к тому, что я, при всем своем монаршем статусе, тоже живой человек, и мне порой отчаянно хочется банального признания моих заслуг. А если я сам себя мысленно не похвалю, то кто же это сделает искренне? Льстецов при дворе, разумеется, хватает с избытком, хотя я и ввел жесткую моду требовать от окружения исключительно суровую правду. Но ведь эти люди не знают всей подноготной. Они не обладают и малой толикой той широты картины мира и того «послезнания», которым владею я. Им попросту не дано ведать о том, что *могло бы* произойти, сложись обстоятельства иначе, и о том, что неминуемо должно случиться в самое ближайшее время.

— Ваше Величество, они откатываются, — негромко, но с явным профессиональным удовлетворением сообщил мне генерал Пётр Петрович Ласси.

Благодаря своему послезнанию я был прекрасно осведомлен об этом талантливом ирландце. Я помнил, что в моей прошлой истории он принимал самое активнейшее участие в достаточно успешной, но вместе с тем изнурительной и крайне спорной войне с турками в конце тридцатых годов восемнадцатого века.

Я давно и пристально присматривался к этому человеку. Вот и сейчас я держал его при себе на командном пункте. Поначалу наш тандем выглядел так: Ласси отдавал черновые распоряжения, а я лишь кивал, своим авторитетом подтверждая то или иное тактическое решение генерал-лейтенанта.

По сути, он выступал в роли моего главного военного советника, своего рода «запасного генерала». Не зная его лично в этой реальности, я сперва не стремился слишком близко подпускать ирландца к управлению армией — по крайней мере, к тем её элитным частям, которые прямо сейчас проходили через горнило моей глубокой модернизации. Но надо признать: впечатление как полководец он оставлял исключительно приятное.

Ласси был абсолютно прав: татары действительно начали спешно оттягиваться от наших редутов. Потеряв по всей линии соприкосновения тысячи убитыми — навскидку, в степи полегло не менее трех с половиной тысяч всадников, — они, видимо, наконец-то осознали простую истину. Ломиться с голой саблей на ощетинившуюся пушками стену — верный способ разбить собственный лоб, а не разрушить непреодолимое препятствие.

— Скоро будут переговоры, — уверенно произнес я, наблюдая в подзорную трубу этот приятный глазу отход, всё больше напоминающий паническое бегство.

— Ваше Императорское Величество, дозвольте отдать приказ, дабы наша кавалерия прошлась вдоль первой линии обороны и изрубила тех, кто замешкался при отходе, — учтиво, но с холодным расчетом произнес Ласси на чистом английском языке. Здесь, на службе у русского императора, это был наш тайный шифр.

Никто из присутствующих в свите офицеров и денщиков не понимал ни слова из того, о чем мы переговаривались. Приказы затем приходилось дублировать по-русски. Да, возникала небольшая временная заминка, но в реалиях тогдашней, не столь скоротечной войны, это было вполне уместно. Тем более, базовую систему визуальных сигналов — примитивную, обозначающую отступление или фланговые удары, — мы уже успели разработать. Но сейчас для передачи сложного приказа придется посылать конного вестового.

— Передайте приказ от моего имени командующему флангом, — я опустил трубу и посмотрел ирландцу в глаза. — В нем должно четко звучать: ни в коей мере наша кавалерия не должна удаляться более чем на полверсты от первой линии обороны. Пускай драгуны пройдутся лишь по самому краю, зачищая подступы. Увлекаться преследованием в дикой степи я категорически запрещаю.

Наша тяжелая кавалерия изготовилась ударить в нужный момент, чтобы окончательно смять неприятеля. Вот только этого момента, по моему разумению, так и не наступило. Татары вовремя оттянулись, не став до конца крошить свои силы в бесполезных приступах на наши оборонительные линии.

Тем не менее, через перекопские рвы тут же начали наводить проходы, проворно устилая их бревенчатыми мостками, и русская конница рванула вдогонку. Многих поймать на отступлении не удалось, но, как мне доложили позже, еще несколько сотен замыкающих татар были изрублены в мелкое крошево.

Казакам я дал отмашку: пускай выходят в поле и ловят бесхозных лошадей, которые не успели уйти вслед за татарским лагерем. Я прекрасно понимал, что именно это зрелище станет для степняков самым горьким унижением. Ударить в ответ они сейчас не могли при всем желании. Им требовалось немало времени, чтобы хоть немного зализать раны, перегруппироваться и снова пойти в атаку. К тому же их пыл надежно остужали стоящие в резерве на