Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

— Мне мой ребенок дороже гордости. Если русские врачи и лекарства будут — я за «Большой договор»! Смотрите, сам «Стальной Ангел» пришел!

Он указал взглядом на Фатумату, и спор на мгновение стих. Все смотрели на нее с немым вопросом… А девушка не знала, что ответить…

В профессор Олувафеми Адебайо стоял у панорамного окна в собственном кабинете министра финансов, наблюдая за улицей. Его безупречный костюм был единственным пятном порядка в комнате, где царило нервное напряжение и казалось сам хаос расплескал свои ядовитые пятна…

— Они грызутся и спорят, будто голодные псы за кость, — тихо произнес он, оборачиваясь к коллегам. — Народ расколот. Мы добились единства в бою и растеряли его за один день за столом переговоров. И все это — из-за моих отчетов о миллионах, было большой ошибкой подать их Таннену…

В кабинете, кроме него, были Секу Мамаду, Ян ван дер Вааль и Элен Букер. Биффа и Рикардо по понятным причинам не было.

— Они не понимают! — воскликнул Мамаду, вскакивая с шикарного кресла на котором сидел, раньше он не мог и мечтать увидеть такое кресло, а теперь мог сидеть. Однако его поэтическая натура не выносила такой грубой прагматики. — Они не видят, что это удар по самой идее нашей революции! Мы боролись против господ, а он привел новых! Я не могу писать стихи о этом… этом торге! Я — «Голос Революции»! Что умолк навеки! А что я теперь буду говорить? Что мы сдали свою землю? Предали свой народ?

— А что я буду говорить матерям, чьи дети умирают от малярии? — спокойно, но твердо парировала Элен Букер. Ее взгляд был усталым. — Что мы сохранили ВАШУ революционную гордость, а они и дальше будут хоронить своих сыновей и дочерей? Гордость — это очень плохое и ненадежное лекарство, Секу.

— Доктор права, — поддержал ее бур Ян. — Но есть и другая сторона медали. Я агроном. Потому знаю, что нельзя собрать урожай, не запачкав рук. Но этот договор… Он пахнет не землей, а воняет рабским ошейником. Мы отдаем плодороднейшие земли, которые я только начал поднимать. Я не уверен, что 20% от чужой работы стоят куда больше, чем 0% от работы, которую мы могли бы делать сами, пусть и через десяток-другой лет…

Профессор Адебайо тяжело вздохнул.

— Цифры… Цифры говорят, что это экономически целесообразно. Но я, «Хранитель казны», не учел главного той цены, что нам придется заплатить, цены унижения нашей национальной гордости. Возможно, я ошибся в своих расчетах…

Ответ Биффа Таннена прозвучал на следующее утро в Красном зале Дворца Республики. Он вошел без охраны. Лицо его было серым от усталости.

— Я знаю, что вы думаете, — начал он без преамбулы, обводя взглядом своих министров. — Вы думаете: «Он встал на колени перед Москвой». Вы думаете: «УНИЖЕНИЕ». Вы все слишком гордые.

Я прошелся вдоль стола, заглядывая каждому в лицо, министры отводили глаза.

— А я спрошу вас: что такое гордость? Это когда твой народ стоит в очереди за скудным пайком? Или когда твои дети умирают от малярии, потому что нет лекарств? Да я готов стоять на коленях! Я готов ползти по уши в грязи! Я готов заключать любые, самые грязные сделки! Лишь бы мой народ больше никогда не стоял на коленях! Лишь бы наши дети имели будущее и не голодали!

Я ударил кулаком по столу.

— Вы говорите — унижение⁈ А я говорю — цена! Цена за дороги, которые построят Советы. Цена за больницы, которые будут лечить наших детей. Цена за университеты, где будут учиться наши дети и внуки! Кто из вас не готов служить народу, а считает, что народ должен служить вашему самолюбию и вашей гордости — вот дверь. Можете подать в отставку. Прямо сейчас.

В зале повисла гробовая тишина. Никто не пошевелился. Бифф, тяжело дыша, посмотрел на них последний раз и вышел.

Мысли, оставшиеся в зале, были красноречивее любых слов.

Санкара: «Он прав. Это больно… но это боль офицера, командира, что берет на себя ответственность. Того самого офицера, что принимает решение пожертвовать жизнью нескольких солдат, чтобы выжила целая рота».

Мамаду: «Он снова перевернул все с ног на голову. Не мы служим ему… а он служит народу. Он жертвует своей честью… А мы? На что мы готовы пойти ради народа и республики?»

Элен: «Он выбирает жизнь. Как врач, я не могу его осуждать. Но какая это горькая пилюля… Мне остается лишь разделить его горькую ношу…»

Профессор Адебайо: «Я вел подсчеты, графики, цифры, а он посчитал человеческие жизни. Чья бухгалтерия вернее?»

На следующий день Бифф собрал в своем кабинете не министров, а других людей. Героев, чьи лица чеканили на серебряных центимах.

Первой вошла Фатумата.

— Ты сомневаешься в моей жене, сестра? — спросил я без предисловий. Фатумата потупила взгляд. — Ты, «Ангел», которая держала за руку умирающих от эпидемии детей, должна понять меня лучше других. Эта женщина, которую вы все боитесь и ненавидите, спасла в нашем городе тысячи детских жизней. Она не спала ночами, чтобы твои будущие пациенты выжили. Разве есть у нас что-то ценнее этого? Разве ее вклад в нашу республику меньше, чем у любого из наших солдат? И да я люблю ее. Разве можно не любить такую женщину, ответь…

Сердце Фатуматы сжалось. Он говорил не как политик, а как простой уставший мальчишка, каким она увидела его в тот день на награждении, мальчишка видевший тот же ад, что и она. Она вспомнила Наташу в госпитале, ее усталое, но полное решимости лицо. «Она одна из нас», — пронеслось у нее голове.

— Прости меня команданте, я плохо о тебе подумала. Ты святой человек. — Ответила девушка.

— Позволь мне обнять тебя сестра, иди и скажи всем правду, ту правду, которую ты теперь знаешь. — Я раскрыл объятия, Фату меня обняла и разрыдалась…

Следующим был капитан Ибрагим Кейта.

— Капитан, — сказал я ему. — Ты предан присяге. Закону нашей молодой республики. Первый пункт этой присяги гласит — защита нашего народа любой ценой, даже ценой своей жизни. Договор с Москвой — это щит. Щит, который спасет больше жизней, чем все наши винтовки, вместе взятые. Ты готов положить свой взвод, чтобы спасти роту? Вот и я положил свою гордость, чтобы спасти страну. Твоя монета говорит «Ни шагу назад». Но иногда шаг