Читать книгу - "Голоса времени - Джеймс Грэм Баллард"

Морли взял одну из тестовых карточек, лежащих на столешнице, положил ее на уголок и повертел в пальцах. Фразы проплывали у него в голове – неуверенные, будто слепые рыбешки.

– Какой диагноз вы от меня ждете? – спросил он. – Реактивация инфантильного имаго? Регрессия в великую дремлющую утробу? Или, выражаясь еще проще, приступ шока?

– Продолжай.

Морли пожал плечами.

– Упорное пребывание в сознании для мозга невыносимо. Любой сигнал, повторенный достаточно часто, в конечном итоге теряет смысл. Попробуйте произнести слово «сомнология» пятьдесят раз. Оно лишится для вас всякого смысла уже на двадцатом-тридцатом повторе, мозг перестанет его узнавать и принимать. Ему будет не до этого – он поплывет по течению дальше, в бессознательное.

– Что мы можем с этим поделать?

– Ничего, если мы не намерены проводить повторную оценку мощностей нашей нервной системы вплоть до поясничного отдела. ЦНС, как мы теперь знаем, не выносит наркотомию.

Нил покачал головой.

– Мой заблудший друг, – посетовал он, – общими словами этих людей не вернешь. Мы с тобой должны выяснить, что с ними произошло, что они на самом деле чувствовали и видели.

– Эти дебри – глубоко личное. – Морли с сомнением нахмурился. – Даже если вы туда залезете, картина психической драмы ухода из бытия не даст вам ровным счетом ничего.

– Напротив! Какой бы безумной ни показалась нам причина их ухода, для них это была горькая реальность. Если бы мы узнали, что на них обрушился потолок, или весь зал утонул в мороженом, или обернулся лабиринтом – вот тогда мы бы имели отправную точку для анализа. – Нил присел на край стола. – Тот упомянутый тобой рассказ Чехова…

– «Пари»?

– Да. Я прочел его вчера вечером – отменная вещь. Классик изложил все доходчивее, чем ты сам сейчас. – Доктор обвел взглядом кабинет. – Эта комната, где человек провел десять лет взаперти, символизирует разум, доведенный до крайних пределов самосознания. Нечто очень похожее произошло с Эйвери, Горреллом и Лэнгом. Должно быть, они достигли той стадии, когда уже не могли осознавать собственную идентичность. Но я бы сказал, что ничего другого они осознавать тоже не могли – переключиться было попросту не на что. Когда смотришься в параболическое зеркало, видишь только одно гигантское око – и все. Улавливаешь, к чему я тут клоню?

– Значит, вы думаете, что их уход – это прямое бегство от взгляда, от подавляющего эго?

– Не бегство, – поправил Нил. – Наша психика никогда ни от чего не убегает. Она гораздо смышленее. Она просто подстраивает реальность под себя. Этому тоже стоит научиться. Комната в рассказе Чехова наводит меня на мысль о том, как они могли приспособиться к новому образу жизни. Для них этот тренажерный зал – тюрьма. Я начинаю понимать, что поместить их туда было ошибкой: яркие лампы, простор, высокие стены… все это давит и перегружает само по себе. Думаю, зал вполне мог стать внешней проекцией их собственного эго.

Нил забарабанил пальцами по столу.

– Полагаю, в данный момент они либо расхаживают там, как стофутовые гиганты, либо сократили пространство до собственных размеров. Более вероятно второе. Они только что весь спортзал вобрали в себя.

Морли мрачно усмехнулся.

– Значит, все, что нам нужно сделать, – расшатать их психотронную тюрьму, смазать ее стенки изнутри медом и уговорить вылезти, подталкивая в спины апоморфином[8]? А что, если они все равно не захотят оттуда вылезать?

– Захотят, – убежденно сказал Нил. – Вот увидишь.

Раздался стук в дверь. В комнату просунул голову интерн.

– Лэнг приходит в себя, доктор. Он зовет вас.

Нил выскочил наружу; Морли поспешил за ним в палату.

Лэнг неподвижно лежал на койке под брезентовой простыней. Губы были приоткрыты. Из них не доносилось ни звука, но Морли мог видеть, как его кадык судорожно подергивается.

– Он очень слаб, – предупредил интерн.

Доктор Нил придвинул стул и сел рядом с койкой. Он с видимым усилием сосредоточился – расправив плечи, нахмурил брови, – после чего наклонился к Лэнгу и прислушался.

Через пять минут зов повторился.

Губы Лэнга задрожали. Его тело выгнулось под простыней, напрягаясь в путах, а затем вновь опало.

– Нил… Нил, – прошептал он. Звуки, тонкие и сдавленные, казалось, доносились со дна колодца. – Нил… Нил… Нил…

Доктор погладил пациента по лбу маленькой аккуратной рукой.

– Да, Бобби, – тихо сказал он. Его голос был мягким, как перинка, ласкающим. – Я здесь, Бобби. Люк открыт – ты можешь выходить.

1957

Manhole 69. Первая публикация в журнале New Worlds, ноябрь 1957.

Перевод Г. Шокина

Двенадцатая запись

– Угадай еще раз, – сказал Шерингем.

Макстед надел наушники и, когда диск начал вращаться, сосредоточился в надежде уловить какие-нибудь знакомые отзвуки.

Звук напоминал быстрый металлический шорох, словно железные опилки сыпались через воронку. Он длился десять секунд, затем повторился раз десять и резко оборвался.

– Ну? – спросил Шерингем. – И что это?

Макстед снял наушники и потер ухо. Он часами слушал пластинки, поэтому его уши казались примятыми и онемевшими.

– Это может быть что угодно. Например, тающий кубик льда?

Шерингем покачал головой так, что его маленькая бородка затряслась.

– Столкновение далеких галактик? – пожал плечами Макстед.

– Нет. Звуковые волны не распространяются в космическом пространстве. Я дам тебе подсказку. Это очень известный звук. – Казалось, ему нравилось допрашивать Макстеда.

Тот закурил сигарету и бросил спичку на лабораторный стол. Крошечная лужица воска на головке спички растаяла и застыла, оставив мелкий черный шрам. Макстед с удовольствием глядел на него, чувствуя, как рядом ерзает от нетерпения Шерингем.

Он постарался найти в памяти какое-нибудь непотребное сравнение.

– А как насчет мухи…

– Время вышло, – перебил Шерингем. – Это падающая булавка. – Он снял с проигрывателя трехдюймовый диск и сунул его в конверт. – Просто падение, то есть без финального удара. Мы использовали пятидесятифутовую шахту и восемь микрофонов. А я-то думал, догадаешься.

Он потянулся за последней пластинкой, на этот раз двенадцатидюймовой, но Макстед поднялся прежде, чем Шерингем успел поставить ее на проигрыватель. Через французские окна он видел внутренний дворик, стол и поблескивающие в темноте бокалы с графином. Шерингем и его детские игры внезапно вызвали у Макстеда раздражение. Он разозлился на себя за то, что так долго терпел этого человека.

– Лучше пойдем подышим свежим воздухом, – отрывисто бросил он, протискиваясь мимо усилителя. – У меня уже в ушах звенит.

– Ладно, пойдем, – тут же согласился Шерингем, аккуратно положил пластинку на проигрыватель и щелкнул выключателем. – Я все равно хотел отложить ее на потом.

Они вышли в теплый вечерний воздух. Шерингем включил японские фонарики, и оба растянулись в