Читать книгу - "Восхождение Плотника. Том 4 - Антон Панарин"

превратившая румяную физиономию преуспевающего торговца в серую маску покойника.

— Ярый, — выдавил он и сделал шаг назад, упершись спиной в перила крыльца. — Ты это… Не серчай, я же… — Начал блеять он, но я тут же прервал купца.

— Иди за мной. Есть разговор. — коротко бросил я.

Борзята кивнул и поплёлся следом, опустив голову и сгорбившись. Всю дорогу до дома старосты он молчал и шаркал ногами по снегу с видом прораба, которого вызвали к генеральному подрядчику после обрушения перекрытий.

Мы вошли в горницу, и Борзята замер на пороге, обведя глазами помещение. Древомир уже скидал в угол всё, что нам было не нужно. Шкуры, посуда, одежда и прочий скарб лежали грудой у стены.

— Видишь эту кучу? — обратился я к Борзяте. — Продай всё что сможешь, нам тот хлам без надобности.

Борзята моргнул пару раз, челюсть его медленно опустилась, а маленькие глазки заметались между мной и кучей вещей.

— И… И всё? — выдавил он севшим голосом.

— А что ещё? — удивился я.

Борзята нервно провёл ладонью по бороде и наконец выдохнул, будто из него выпустили воздух.

— Я думал ты мне отомстить хочешь, — пробормотал он. — За то что я по указке Микулы с тобой торговать перестал. Когда ты пришел, я уж было решил что к позорному столбу потащишь.

Услышав эту чушь, я расхохотался.

— Борзята, ты когда по Микулиной указке перестал со мной торговать, ты ж мне только лучше сделал. Благодаря этому я поплыл в Дубовку, вышел на Кирьяна и узнал настоящую цену нашей мебели. Так что если разобраться, своим отказом ты мне только помог.

Борзята уставился на меня так, будто его только что помиловали у эшафота и вместо петли вручили пряник. Губы его задрожали, глаза заблестели, и я испугался что он сейчас расплачется прямо посреди горницы.

— Ярый, я… Я ведь не хотел… Микула грозился что лавку мою спалит, а товар конфискует, — забормотал купец, теребя полу кафтана. — Ты пойми, у меня семья, дети…

— Всё. Забыли. — Отрезал я стальным тоном. — Это дело прошлое. Лучше скажи, за сколько можешь продать этот хлам? Мне деньги нужны, и срочно.

Борзята мгновенно преобразился. Глаза перестали бегать, плечи расправились, а на лице проступило знакомое хищное выражение, с которым он обычно прикидывал прибыль. Купец подошёл к куче вещей, присел на корточки и принялся перебирать каждую, оценивая с профессиональной цепкостью.

— Ковёр потёртый, но волк хороший, северный, — бормотал он. — Подсвечники медные, за пару серебрух уйдут. Посуда расписная, тут копейки, но оптом можно пристроить. Ткань добротная, на ярмарке за неё дадут прилично. В целом золотых на двенадцать-пятнадцать наберётся, если с умом продавать.

— Годится, — кивнул я. — Забирай и продавай как можно скорее. Только ткань не продавай, отнеси её Клавдие. Она найдёт куда её пристроить.

Борзята вскочил на ноги с прытью, нехарактерной для его комплекции, и чуть ли не вприпрыжку выбежал из дома. Через десять минут он уже подогнал телегу и принялся грузить добро. Древомир наблюдал за погрузкой из окна.

— Ишь как засуетился, — проскрипел мастер. — Вот что деньги с людьми делают.

— Да какие там деньги? Десяток золотых. Этих монет и на зарплату батракам не хватит. — Отмахнулся я.

— Зажрался ты Ярик. Ещё недавно две серебрухи за месяц получал, а нынче вон чё. Старостой стал, грудь колесом и десяток золотых уже не деньги для него.

— Ага. Власть портит людей. — Усмехнулся я поддерживая шутку деда.

Когда Борзята наконец увёз последний тюк и скрылся за углом, Древомир подошёл ко мне, посмотрел в окно на опустевшую улицу и вздохнул.

— Ну чё, пойдём в мастерскую?

— Зачем? — удивился я. — У нас тут дел по горло. Полы мыть, стены от крови оттирать, и это только начало.

Древомир посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом, в котором я прочитал то, о чём не хотел думать, но должен был.

— Ярый, завтра будут хоронить погибших. А кто им гробы сделает, если не мы с тобой?

Тяжело вздохнув я кивнул и мы зашагали к мастерской. Рассвет окрасил небо серо-розовым, снег поскрипывал под ногами, а над деревней стояла тишина. Не мирная утренняя тишина, а та, которая бывает после катастрофы, когда все слёзы уже выплаканы, а как жить дальше, не понятно…

Мы с Древомиром отработали всю ночь и к рассвету четырнадцать гробов выстроились рядком у мастерской, пахнущие свежей сосной. Простые сосновые ящики без украшений, с крышками на деревянных шипах.

Древомир колотил молча, стиснув зубы, и за всю ночь обронил от силы три слова: «подай», «держи» и «готово». Я размечал и пилил, придерживая доску коленом и здоровой рукой, а обрубки пальцев горели так, будто их окунали в расплавленный свинец после каждого движения пилы. Но мы справились.

К утру пришли батраки, а я просто развернул их обратно заплатив каждому дневное жалование. Настрой у них был траурный, а с таким настроем можно только бракоделить или новых бед натворить. Пусть отдохнут денёк, без потери оплаты.

Петруха привёл кобылу с телегой и мы не спеша отвезли четырнадцать гробов в деревню. Родственники простились с умершими, положили их в сосновые ящики и накрыв крышками понесли на кладбище расположившееся за северным частоколом.

Земля промёрзла на два штыка лопаты, и мужики долбили её ломами, кирками и всем что попадалось под руку. Пар валил от спин, матюги растворялись в морозном воздухе, но никто не жаловался. Когда хоронишь соседей и сослуживцев, жаловаться на мёрзлую землю как-то не с руки.

Гробы перенесли к погосту на руках. Носильщики шагали не проронив ни слова, снег скрипел под сапогами, а за процессией тянулась вся деревня, включая стариков, баб и детвору. Бабы несли на головах платки из чёрной ткани, мужики шли с непокрытыми головами несмотря на мороз. Рыжий стражник ковылял, опираясь на копьё вместо палки, и каждый шаг давался ему с заметным трудом.

Четырнадцать могил расположились в два ряда на склоне холма, под старыми берёзами с облетевшей листвой. Волхва в деревне не было. Ближайший, по словам деревенских, обитал в двух днях пути вниз по реке, и ждать его никто не мог, потому что тела уже окоченели и откладывать погребение дольше было нельзя.

Как только гробы опустили в ямы, бабы заголосили что есть мочи. Я стоял у крайней могилы, где лежал рябой,