Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

потому что не доложить было нельзя. — Корова отелилась. Крышу у сеней ветром подрало, сосед подсобил. — Он помолчал и добавил, глядя в печку: — Про лежанку спрашивает. Помнит, значит.

Больше про письмо не говорили. Ерёмина отправили в баню, потом кормили, потом он сидел у печки на правах вернувшегося и слушал новости за месяц. Выкладывали наперебой, и про решётки на немецких трубах он услышал раньше всего остального, потому что рассказывал Митька.

Ерёмин выслушал молча. Потом спросил:

— На всех трубах?

— На всех.

— За три дня?

— За три.

Ерёмин покивал, криво усмехнулся.

— Уважают. Решётку на трубу — это ж додуматься надо, это не всякий… — Он оборвал сам себя и закончил тихо: — Ничего. Труба не одна на свете. Печное дело, ребята, богатое. Я месяц на койке лежал, думал. Есть у меня к ним ещё разговор.

Вечером я без нужды пересчитал всех по головам. Потом ещё раз. Десять.

Потом пошёл проверять посты — служба службой.

Наш пост стоял исправно, живой, в соломенных ботах: со сменой у нас было налажено. Я постоял рядом, послушал ночь.

Напротив молчали. Теперь я знал это молчание в лицо: там, за гребнем, вокруг единственной топленой печки сидела рота числом во взвод и ждала смены, которую ей обещали.

Глава 12

Снайпер объявился второго января, когда траншеи напротив уже притихли; первой пулей он представился мне.

Я лежал на НП с цейсом — дневное наблюдение, всё по заведённому, — и успел довести стекло до ржавого тягача, когда в бруствер передо мной ударило: снег и мёрзлая крошка сыпанули по ушанке, а звук выстрела пришёл следом, с опозданием, короткий и сухой, как перелом.

Я скатился на дно хода: пуля легла в пятнадцати сантиметрах левее головы. Метров четыреста. Из-за бруствера у меня торчало только стекло — значит, бил по нему. Объектив меня выдал. Познакомились.

К вечеру он представился соседям: у водоносной тропы, на открытых пятнадцати шагах, одним выстрелом убил бойца из второй роты. Утром третьего ранил ездового на съезде к льду. Три выстрела за сутки: первая пуля легла на ладонь от моей головы, вторая убила, третья ранила. После третьего тропы опустели. К воде ходили перебежками; где нельзя было пригнуться, не ходили вовсе.

Карасёву я доложил:

— Работает грамотно. Позиции меняет, время меняет, бьёт по тому, кто сам себя показал. Это не дежурный стрелок от скуки. Этого прислали.

— И чего просишь?

— Прислать нашего.

Карасёв просил недолго: потери от одиночных выстрелов штаб считал внимательно. Третьего января, под вечер, в блиндаж вошли двое — сухой длиннорукий и второй, пошире, с чехлами и мешком, — и первый сказал с порога вместо приветствия:

— Ну что, хозяин. Опять у тебя гости, а веника нет.

Ковтун. И Тарасик при нём, с чехлами, мешком и обычным своим видом: всё уже посчитал, запас взял.

Осенью мы с Ковтуном сработались не сразу — упёрлись характерами, пока не развели по времени: его пуля за полминуты до моего входа. Теперь делить было нечего: работа предстояла целиком его, а моя забота была одна — дать ему всё, что попросит.

Попросил он немного и странно.

— Первое: два дня по скату ходить, как ходили при нём. Не смелей и не трусливей. Он перемену чует, как я чую. Второе: мне нужен человек, который читает снег. У тебя такой есть, я помню.

— Дуров.

— Дуров, — согласился Ковтун. — И третье: бабу мне сшейте.

— Чего? — не понял Митька.

— Куклу. Чучело. В рост, в ватнике, в ушанке. Только не пугало огородное, а чтоб жила: голову поворачивала, за бруствером ходила. Он на дурочку не купится, он учёный. Значит, дурочка должна быть умная.

Куклу шил Кабаков из банно-прачечного фонда, морщась при каждом лоскуте. Голову набили ветошью, лицо получилось из старой портянки, и Митька сказал, что похоже на старшину, только добрее. Механику придумал Грачёв: два шнура, плечо на палке, поворот головы через петлю. Митька назвал куклу Кузьмичом. Я вспомнил далёкий магазин в далёкой Тельме и промолчал.

Два дня Ковтун не стрелял вовсе.

Он лежал. Он лежал на НП, потом в запасной ячейке, потом в третьей точке, которую выбрал сам и в которую уходил затемно. Тарасик лежал отдельно, в стороне, со своей трубой. Кузьмич в эти дни жил своей насыщенной жизнью: ходил за бруствером, выглядывал, поворачивал голову — Недоля с Митькой освоили шнуры до артистизма и поругивались за право дёргать.

Немец не купился ни разу. Кузьмич проходил свои маршруты нетронутым.

Вечером второго дня Ковтун подвёл итог:

— Хорош. Куклу отличил. По первым трём выстрелам видно: позицию меняет, времени не повторяет. Расписания нет. Слушай, хозяин, а чего это он у вас такой… правильный?

— У них теперь все такие, — сказал я. — Приказ у них: ничего не повторять дважды.

Ковтун посмотрел на меня внимательно.

— Ишь ты. А у нас, значит, свой такой же приказ. Весёлая выходит зима: все умные, стрелять некого.

До той недели я думал, что понимаю, сколько это — полдня. Потом пролежал рядом с Ковтуном семь часов.

На второй день я напросился к Ковтуну на лёжку — посмотреть ремесло изнутри. Ковтун оглядел меня с сомнением, но взял: «До полудня. Дольше не выдержишь, а ворочаться начнёшь — обоих засветишь».

Вышли в пять, затемно, доползли, легли. Лёжка была готова с вечера: снежная ванна по фигуре, под грудью доска, под локтями тряпьё, в ногах и у поясницы — завёрнутые в ветошь тёплые кирпичи, от снега отделённые досками. Ковтун лёг одним движением. Был человек — стала складка снега.

Первый час прошёл легко. На втором затекли локти. На третьем свело поясницу, на четвёртом захотелось перевернуться любой ценой. Мороз лез с краёв, но с ним хотя бы всё было ясно. Хуже была неподвижность. Я всю жизнь учил: сместись, уйди со створа, поменяй угол. Здесь каждое движение подставляло обоих. Последние три часа я считал по тому, какая часть тела немела следующей.

Ковтун рядом дышал медленно, выдыхая вниз, в снег. Пар не поднимался.

— Худо тебе, — сказал он в полдень, когда мы отползли и распрямились за гребнем. Не спросил — констатировал.

— Худо, — признал я. — Как ты это терпишь?

— А я не терплю. Терпят — когда против себя. До войны бакенщиком был, на Дону: сутки на воде, поплавок