Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

подошли мы с Митькой. — Пятьдесят восемь! Против него — дивизия. Дом один, а против него дивизия, и танками жгли, и с воздуха валили, а он стоит. Потому что там гарнизон особый: двести человек отборных, и все — с орденами. И два генерала при них: один наверху командует, другой в подвале — думает. И ход у них под землёй прорыт до самой Волги, и по тому ходу им каждую ночь горячее носят. Немец на него уже и не лезет. Немец его стороной обходит и шапку сымает.

— Врёшь, — сказал кто-то из очереди с удовольствием. Так говорят «врёшь», когда хотят продолжения.

— Вот те крест, — сказал ездовой. — Мне человек рассказывал, который сам того генерала видел. Который в подвале.

Митька слушал, приоткрыв рот. Число «пятьдесят восемь» ему явно понравилось: точные числа он уважал, у слуха с точным числом сразу отрастали документы.

— Витёк, — сказал он мне на обратном пути, когда мы несли воду. — А правда — двести человек и два генерала?

Прошлый раз, месяц назад, при доме состояли те же двести человек и два генерала, но ордена имелись не у всех, а в рассказе жил ещё моряк с противотанковым ружьём — из нынешней версии моряк куда-то делся. Зато отросли подземный ход с горячим и немец, снимающий шапку. Слух рос, как хорошее тесто: не вширь, так вверх. К весне дому полагался маршал.

— Дом стоит, — сказал я то, что говорил всегда. — Это правда. Чего ж ему не стоять, если в нём порядок.

— А ты почём знаешь, что там порядок?

— По тому, что стоит.

Митька посопел, примеряя ответ, и, видимо, счёл его годным, потому что сменил тему: стал прикидывать вслух, что будет, если генерала — того, который думает, — переселить думать к нам на высоту, и сколько ему тогда потребуется охраны, харчей и телефонного проводу. Вода плескалась в вёдрах, впереди серел скат, изрытый нашими же сентябрьскими ходами, за спиной осталась очередь, где слух продолжал расти без нашего участия.

Вечером я стоял у бруствера и слушал.

Было тихо — по-новому тихо, без ракет в положенный час, без дежурной очереди перед сном, без всего того немецкого распорядка, по которому два месяца можно было сверять часы. Напротив, за гребнем, сидел в мёрзлой земле голодный, вылизавший банку человек, который перестал жить по расписанию и начал ставить звонки из моих уроков. Газета на ящике в блиндаже называла его «окружённой группировкой». Что он такое на самом деле, не знала ни газета, ни я.

Кольцо на карте было теперь печатным, всеобщим, его разрешалось произносить вслух. У меня оставалось ещё одно, непечатное, — то, которое я носил один и которое сжималось не к городу, а к числу. До числа было два месяца и пять дней. Я поправил плащ-палатку на пулемёте, послушал ещё тишину — она стояла, как стоит вода перед ледоставом, — и пошёл спать.

Живой. Это по-прежнему было лучшее в мире чувство, только теперь к нему прибавилось второе, потяжелее: живой — и знаю, до какого числа такими обязаны оставаться все десять человек.

Глава 5

Сержант из третьей пришёл первого декабря засветло и с порога протянул мне руку. В левой он держал грачёвскую копию наставления.

За пять дней лист обмялся: сгибы протёрлись, углы обмахрились, на полях появились аккуратные пометки химическим карандашом — столбиком, с номерами.

— Здорово, хозяева. — Руку сержант сжал вдвое сильнее, чем требовалось; я уже знал эту его манеру и заранее сложил пальцы поудобнее. — Я к тебе, Обухов. Опорный пункт по ту сторону оврага знаешь? «Утюг»?

— Знаю. Дуров вокруг него неделю гулял.

— Нынче ночью он мой. — Сержант сел на нары и расстелил лист на колене. — Нас тринадцать. Подходим двумя группами. Часовых снимаем тихо, восемь гранат бросаем разом, в дверях не стоим. Зелёная ракета — взяли, красная — отходим; тогда станкач с миномётами режут фланги. Уходим по балочке. Всё по твоей науке, вот, гляди.

Он вёл пальцем по пунктам. Против каждого стояла карандашная птичка. На левом рукаве поверх шинели была затянута бечёвка с тремя узлами. Придумка была ещё посёлковская, Пашки-маленького: в тёмной коробке глаза не работают, свой и чужой решаются рукой — схватил за рукав, под пальцами узлы, значит, свой. После «подковы» Грачёв дописал это в копии.

Лист лежал под коптилкой, и сержант поворачивал его вслед за светом. Поля были исписаны гуще основного текста. Он добавил число людей, гранаты, ракеты, минуты на отход — всё, что можно было сосчитать заранее. Самого «утюга» на бумаге почти не было: ни новой амбразуры, ни свежего следа, ни стены, которая могла за ночь осыпаться ещё на полкирпича.

— Может, чего добавишь? От себя.

Пункты были правильные. Не нравились птички: на бумаге сержант уже всё выполнил. Немцу за оврагом эту бумагу не показывали.

Я ткнул ногтем в первую отметку. Грифель размазался по подушечке пальца.

— Добавлю. Сотри птички.

Сержант поднял глаза. Он был старше меня лет на десять — тех, которые снаружи, — и обижаться умел солидно, без спешки.

— Это чем же они тебе?

— Бумага у тебя правильная, а немец с той недели неправильный. Мы «подкову» брали, когда он перед полуночью менял часового и потом полчаса курил. Под это и писано: когда подходить, куда бить. Теперь у него ни завтрака, ни смены, ни ракеты в срок. Пост у будки девять суток стоял, на десятые сутки снялся и оставил нам звонок из банки. Он сменил привычки. Зачем — не знаю.

Сержант слушал, но взгляд держал на своём листе. Там время уже стояло, гранаты были брошены, а люди успели отойти по балочке. Оставалось только дожить до трёх часов десяти и подтвердить расчёт.

— Голодный он. Какое там думает. Доходит.

— Голод думать не мешает. Я это… слыхал.

Сержант сложил лист по старым сгибам и убрал за пазуху. Лицо стало служебным.

— Схема твоя у нас сработала: четырнадцать положили, ни одного не выпустили. Ты не серчай, Обухов, я твою науку уважаю, за ней и шёл. Только приказ у меня на руках, время назначено, группа готова. Переигрывать поздно.

— Тогда одно. Дверь цела и приоткрыта — выбивай стену. Пролом широкий — ищи новый. Он будет держать самое удобное место.

Сержант снова достал лист, провёл большим пальцем по