Читать книгу - "Дело о мастере добрых дел - Любовь Борисовна Федорова"

  Итак, новые данные. У доктора Ирэ пиратское прошлое. А доктор Ифар, закрывшись от гильдии в госпитале, способен следить за всем происходящим сквозь запертые двери и затворенные окна, и даже издали придерживать вожжи, чтобы заместители никого ими зря не отхлестали или не выронили из рук. Не иначе, держит связь через кого-то из персонала, часть которого - ученики арданской медицинской школы. Два камешка в мозаику.

  Эшта же бережет не только здоровье, но и нервы папеньки, стараясь лишний раз его не бередить, не напоминать о себе и причине своих страданий. Никто до сих пор не знает, почему ему отрубили руку, кто и за что. Этого камешка пока нет.

  Если рассчитать время от момента членовредительства до момента потери под лавкой золотого метательного ножа, то как раз получится период, за который Эште пора было вспомнить, что с ним произошло. А принесенное вино, учитывая страсть Эшты к горячительным напиткам, способствовало бы возвращению памяти. В ту четверть стражи, когда три других доктора в промежутке наливались подарками, тайно пронесенными под одеждой коллег, Эшта сидел у себя в палате с бутылкой парфенорского красного, того самого, что Ирэ заказывал в 'Привете неудачнику' для себя, и обдумывал невеселую собственную жизнь. Илан считал, что вино тот вынес с обеда, потому что бутылка была почата. Но ведь когда он помогал Эште спуститься по чугунной лестнице, он никакой бутылки у него под халатом не нащупал. Могло ли быть так, что контрабандные приношения назначались Эште для возврата памяти, а вовсе не папеньке сотоварищи? Допустим, дежуривший Гагал попросил посетителей не входить в верхней одежде в отделение, папеньку вызвали для связи, папенька принес Эште дары, Эшта отказался, или отказался частично, приняв решение больше не пить. Тут присоединился Зарен с лекарством уже от самого Илана, они где-то подобрали в компанию Актара и неплохо провели время, распевая песни, пока трезвый или почти трезвый Эшта грустил и сокрушался о своей судьбе. Бутылка с красным была надпита. Эшта мог попробовать вспомнить, но засомневался, испугался и бросил затею вспомнить, заодно отказавшись пить. Кто знает, что пришло ему на ум, и насколько мучительны были воспоминания. Начать восстанавливать память - значит, пережить все заново. Его еще не отпустило действие желтого флакона, он был не готов.

  Сделаем еще одно допущение: приходили не за Рыжим. Дорезать Рыжего, уже вставшего на ноги, и за которым в четыре глаза смотрит Обморок, чуть не лишившийся собственной жизни из-за недосмотра за старшим товарищем, в госпитале без шума не получится. Хирургическое - не допросный подвал с одиночными камерами, запертый на ночь. Накормить кого-то деньгами до смерти в Адмиралтействе проще, там не тюрьма, нет системы наблюдения за подследственными, просто глухие камеры с тяжелыми замками. А в госпитале все двери открыты и к каждому звуку прислушиваются дежурные. Даже если получится убить, кругом полно народа, люди сбегутся. И тут же Эшта, безрукий, бессильный и беспамятный. Лишить его жизни - дело между вдохом и выдохом. Если он что-то вспомнил, он замолчит навеки.

  Тогда, кроме золотого ножа, Рыжего и Эшту должно хоть что-то объединять. Пока единственная связь, которую Илан просматривал - походы Эшты в хофрское посольство. Из-за них на Эшту можно было заготовить хофрский нож. Показать этим ножом, кто именно решил его убить - посольство. А, раз действие настолько демонстративное, значит, оно для отвода глаз. Виноват кто-то другой, реальная причина в другом, но на виду хотят оставить эту. Вот... рассуждать, конечно хорошо. Но как проверить, за кем из них шли? Ошибиться палатой просто - двери одинаковые, рядом. Либо один, либо другой. Либо вовсе Обморок.

  Можно включить в рассуждения политическую составляющую и добавить, что, убрав Рыжего, хотели задеть смертью сына того самого великого вождя и воина, который один против войны с Ходжером. Палач говорил, стать Небесным Посланником - честь и слава для семьи. Наверное, даже без учета родственных связей, неудача нанесла бы по репутации семьи Обморока удар. Но Обмороку уже подсунули отравленные конфетки. То есть, проблема была решена и добивать его, вроде бы не требовалось...

  Жаль, не проведя полной работы по исключению, нельзя упрощать и обобщать. Но есть момент, который Илану все же кажется общим. Привязка к особенным острым инструментам. Желание пользоваться ими, не выпускать их из рук, не бросать в грязь. Доктор Ирэ отдал Илану футляр с именными скальпелями Эшты. Такой же необычный инструмент, как золотой нож с рубином, который жаль потерять, грешно оставить на произвол судьбы. Подобные близкие сердцу и удобные рукам вещи достойны быть в центре событий и внимания, ими нужно владеть, их нужно понимать, а, при случае, употреблять в дело, потому что работать ими - особая радость. А с доктором Ирэ и Эштой - парфенорское красное. Тоже привязанность на грани привычки. Не улики пока. Совпадения. Тетя Мира, возможно, послала бы Илана морем с таким уровнем доказательств. А въедливый Джата бы заинтересовался.

  Доктор Ирэ новая загадка. Он и казначей с пиратским прошлым, и второе лицо в гильдии после Ифара, и бережливый хранитель чужих памятных предметов. Отводит от него подозрения лишь то, что он с Ифаром и Эштой на одной стороне, он тоже против объединения гильдий. Может быть, даже больше против, чем сам Ифар. Но кто тогда виноват? Неужели аптекарь Игир, не показавшийся Илану человеком опытным, умным и умелым? Или Илану не хочется оскорблять доктора Ифара неприятным знанием про сына-аптекаря, как не торопится он сказать про дочь-заказчицу убийства?

  Неприятно, что госпиталь более прозрачен, чем думалось раньше. Его каменные стены и дубовые двери неприступны против грубой силы, но проницаемы для слов, взглядов и наглого обмана. С этим ничего не поделаешь. Люди знакомы друг с другом, даже родственные связи внезапно обнаруживаются там, где этого никто не ожидал. По сути, тайн не существует. Рано или поздно открывается всё.

  Это и к лучшему, и, в то же время, из-за этого закона жизни очень трудно хранить свой внутренний мир от постороннего любопытства и странных посягательств вроде утренней пощечины. Илану обидно до сих пор. Не прошло само, не отмылось дезраствором в операционной, не притопталось беготней, хоть он и надеялся. Ходишь по первому этажу бесстрашный, бесстрастный, спешащий на зов, даже если кажется, что приемник перепутал хирургическое с моргом, лечишь, помогаешь, спасаешь,