Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

— ждать, пока стрелка манометра соизволит оторваться от нуля и поползти вверх. Металл начал потрескивать, расширяясь от тепла.

— Одна атмосфера… — доложил Мирон, не сводя глаз с прибора. — Две… Четыре…

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Если сейчас где-то засвистит, если лопнет шов или потечет сальник — это будет провал. Позор. Крах всей идеи унификации.

— Шесть атмосфер! — голос Мирона дрогнул. — Рабочее! Держит!

Я выдохнул воздух, который, кажется, держал в легких последние десять минут.

— Проверяй предохранительный.

— Травит штатно! — Мирон дернул кольцо, и струя пара с веселым свистом ударила в потолок.

Я повернулся к Анне. Она стояла рядом.

— Твоя машина, — сказал я тихо. — Твой редуктор. Тебе и выводить.

Она посмотрела на меня с благодарностью, кивнула и легко вскочила в кабину.

Лязгнул рычаг. Зашипел пар, поступая в цилиндры.

Машина вздрогнула. Не дернулась конвульсивно, как первые прототипы, а именно вздрогнула, пробуждаясь от сна. Гусеницы натянулись.

— Пошла… — прошептал Архип.

И она пошла.

Мягко и плавно. Почти нежно. Без того душераздирающего скрежета, к которому мы привыкли. Цилиндры работали ровно: пух-пух-пух-пух. Мерное, уверенное дыхание стального зверя.

Анна вывела вездеход из ворот. Солнце ударило по листам металла, заставив машину засиять.

Она сделала круг по заводскому двору. Гусеницы вгрызались в землю, оставляя четкий, красивый след. Развернулась на месте — «танковый разворот», одна гусеница вперед, другая назад. Машина послушно крутанулась вокруг своей оси.

И остановилась прямо перед нами.

Анна открыла люк и выглянула. Лицо у неё было перемазано сажей, но глаза сияли ярче, чем прожектора.

И тут двор взорвался.

Я даже не понял, кто начал первым. Наверное, Гришка-подмастерье. Он заорал дурным голосом и швырнул шапку в небо.

— Ур-р-ра-а-а!!!

Подхватили все. Мастера, кузнецы, литейщики. Выбежали бабы из столовой, начали махать фартуками.

Архип, старый медведь, сгреб Кузьмича в охапку и начал тискать, приговаривая: «Пошла, родимая! Пошла!»

Я стоял и улыбался как идиот. Усталость навалилась гранитной плитой, но это была счастливая усталость.

Я нашел глазами Черепановых.

Ефим стоял чуть в стороне, вцепившись в плечо сына. Он смотрел на машину, и по его закопченным щекам текли слезы. Он их не вытирал. Он просто смотрел на творение своих рук, которое было совершенством. Крепостной мужик, который всю жизнь ковырялся в железе по указке барина, вдруг понял, что создал чудо.

Мирон что-то шептал ему, улыбаясь во весь рот:

— Тятя… Тятя, гляди… Мы сделали… Серийно, тятя! Как из пушки ядра! Один к одному!

Я подошел к ним.

Шум вокруг стих, словно люди почувствовали момент.

Я положил руки им на плечи. Тяжело и веско.

— Ефим Алексеевич. Мирон Ефимович.

Ефим вздрогнул, повернул ко мне мокрое лицо. Он попытался спрятать глаза, отвернуться, стыдясь своей слабости, но я сжал плечо крепче, не давая уйти.

— Не прячь глаза, мастер, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Тебе стыдиться нечего.

Я кивнул на дымящего паром зверя.

— Это ваша машина, Черепановы. Не моя. Я дал идею, я дал чертежи, я орал и топал ногами. Но железо — ваше. Душа в ней — ваша. Вы её родили.

Ефим всхлипнул, уже не скрываясь.

— Андрей Петрович… Да как же… Мы ж только…

— Вы построили первый в России серийный механический транспорт, — перебил я его. — И если когда-нибудь историки напишут про это — а они напишут, я обещаю, — то там будут стоять ваши имена. Черепановы. Запомните этот день. Сегодня вы перестали быть просто механиками. Сегодня вы шагнули в историю.

Я отпустил их плечи и отступил на шаг.

— А теперь — всем шампанского! — рявкнул я. — Или водки! Или кваса! Чего там у нас есть⁈ Гуляем, мужики! Заслужили!

* * *

Мы вернулись к себе. Солнце медленно катилось за кромку леса, превращая небо над Лисьим Хвостом в расплавленную медь.

Я сидел на крыльце конторы, вытянув гудящие ноги, и смотрел на закат. В руках дымилась кружка с крепким чаем. Рядом, на перилах, пристроилась Аня. Она молчала, и это было лучшее молчание в мире — то, когда не нужно заполнять пустоту бессмысленными словами. Мы просто были здесь, в моменте, когда грохот молотов в кузнице Архипа наконец стих, а «Ерофеич» остывал под навесом, щелкая металлом.

Тишину нарушил шорох. Едва слышный, словно сухая ветка хрустнула под лапой осторожного зверя.

Из-за угла конторы вынырнул Фома. Он двигался так, как умеют только люди, прожившие в лесу больше, чем в избах — плавно, без лишних рывков, словно перетекая из тени в тень. Он подошел к крыльцу, кивнул мне, потом Ане, и сел на нижнюю ступеньку.

Долго молчал. Вертел в руках травинку, глядя куда-то в сторону кузницы, где остывали формы для новых траков. Я не торопил. Фома не из тех, кто болтает попусту. Если пришел — значит, накипело.

— Андрей Петрович, — наконец произнес он, не оборачиваясь. Голос у него был задумчивый, с той особой хрипотцой, которая появляется после долгого молчания. — Я вот всё думаю…

Он запнулся, подбирая слова.

— О чем думаешь, Фома?

— О машинах этих, — он мотнул головой в сторону навеса. — Ну, построите вы пять этих Ерофеичей. Ну, десять. Архип вон грозится, что если поднажать, то и дюжину к весне осилят. А дальше-то что?

Он повернулся ко мне, и в глазах его я увидел не сомнение, а искреннее непонимание. То самое, крестьянское, практичное: зачем городить огород, если урожая на всех не хватит.

— Кому столько, Андрей Петрович? — продолжил он, загибая пальцы. — У нас приисков — раз-два и обчелся. Заводов — три-четыре, если с демидовскими считать. Дорог — полторы колеи, да и те мы сами накатали. Куда их девать-то, железки эти? Солить?

Я усмехнулся. Вопрос был правильный. Фома видел мир так, как видит его охотник: вот моя делянка, вот моя тропа и мой капкан. Зачем мне десять капканов, если тропа одна?

— В городе, говорят, купцы как увидели вас на нем, до сих пор косятся как на бесовские колесницы, — добавил он. — А вы их лепите, как пирожки.

Я отхлебнул чай. Он был горячим, обжигал губы, но сейчас это было приятно.

— Фома, — сказал я, глядя на вершины сосен, уже почерневшие на фоне заката. — Ты когда-нибудь видел, как муравьи строят муравейник?

Фома хмыкнул.

— Видал, конечно. Чай, не слепой.