Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

— Он мастер, Семён. У него глаз — алмаз, а руки золотые. Он тебе фору даст. Присмотрись к нему. И не дави. Дай ему волю. Пусть покажет, что умеет.

И это сработало.

Ермолай, получив хоть какое-то доверие, расцвел. Он не командовал, нет. Он просто встал рядом с новичками и начал работать. Молча и спокойно.

Новички смотрели на него и пытались повторять. И у них получалось.

К концу недели бригада Семёна, где «запевалой» стал Ермолай, выдала рекордную выработку. Чистейший шлих, ни пылинки в отвале.

Вечером, сидя на крыльце конторы с кружкой чая, я наблюдал за лагерем.

Там, у костра, сидели мои старожилы. Семён, Петруха, Ванька, Егор. И рядом с ними — Ермолай. Они о чем-то спорили, смеялись, рисовали прутиком на песке схемы шлюзов.

Между ними стерлась грань «учитель — ученик». Теперь это была стая. Единый организм, спаянный общим делом.

У Семёна спина распрямилась. У Петрухи пропал этот напускной фельдфебельский гонор, появилась спокойная уверенность.

Я смотрел на них и чувствовал странное щемящее чувство в груди. Не гордость за себя — мол, какой я молодец, организовал всё. Нет.

Я гордился ими.

Этими мужиками, которые еще вчера были ничем. Пылью под сапогами империи. А сегодня они стали Мастерами. Людьми, у которых есть достоинство. Которые знают себе цену.

И это, наверное, было важнее всего золота, что они намоют для Николая Павловича. Золото можно потратить, пустить на пушки или балы. А люди… Люди с расправленными плечами — это фундамент, на котором можно построить что угодно. Даже новую Россию.

— Ну что, Андрей Петрович, — подошел Игнат, садясь на ступеньку ниже. — Вроде получается?

— Вроде получается, Игнат, — кивнул я. — Волки растут. Зубы режутся.

— Николай Павлович доволен будет?

— Если не дурак — будет. А он не дурак.

Глава 12

Вторая неделя подошла к концу, и я вдруг поймал себя на мысли, что лагерь перестал скрипеть, как несмазанная телега. Исчезли крики, бестолковая беготня и то выражение лица у новичков, которое бывает у телёнка перед новыми воротами. Механизм притёрся.

Я стоял на крыльце конторы, потягивая уже остывший травяной сбор, и наблюдал.

Внизу, у реки, Семён расхаживал вдоль шлюзов. Раньше он метался от одного к другому, хватаясь за голову, а теперь двигался степенно, заложив руки за спину, словно помещик, осматривающий владения. Он лишь изредка кивал или указывал пальцем и работа кипела. Парни уже не лупили лопатами по воде, поднимая брызги до небес. Ритм. Самое главное в любой работе — поймать ритм.

Чуть дальше, у бутары, царствовал Петруха. Этот вообще вошел во вкус. Он что-то объяснял двоим крепким парням, тыча в привод. И не орал, как в первые дни, а говорил что-то веское, рубя ладонью воздух. Те слушали, открыв рты. Я даже усмехнулся: гляди-ка, вчерашний босяк теперь читает лекции по механике. Причем с таким видом, будто сам эту бутару изобрёл, а я с Архипом так, рядом постояли.

Михей со своей группой вообще исчез с горизонта — они ушли в дальние шурфы. Но оттуда не доносилось ни ругани, ни треска ломаемого крепежа. Тишина и редкий стук кайла. Михей — мужик молчаливый. Если он молчит — значит, дело идёт. Если бы там косячили, он бы уже пришёл ко мне за новой лопатой взамен сломанной об чью-то спину.

Я допивал чай и понимал, что мне там делать нечего.

Это было странное чувство. Облегчение пополам с какой-то… ревностью, что ли? Моё детище встало на ноги и пошло, не требуя, чтобы я держал его за руку.

Раньше я торчал на приисках с утра до ночи. Теперь появлялся раз в день, ближе к вечеру, чтобы устроить проверку на вшивость.

— Игнат! — крикнул я, не оборачиваясь.

— Здесь, — отозвался он от коновязи, где чистил сбрую.

— Тащи мешок с «пустышкой».

Мы разработали этот метод на третий день. Брали ведро породы, заведомо бедной, почти пустой, и подмешивали её в общую кучу для промывки. Или наоборот — кидали пару меченых дробинок в «жирный» песок и смотрели, поймают или нет.

Сегодня я решил сыграть грязно.

Я подошел к шлюзу, где работал один из новеньких — Федька. Он мыл старательно, высунув кончик языка от усердия.

— Здорово, орлы, — бросил я, проходя мимо. — Как улов?

— Моем, Андрей Петрович! — ответил Федька, не отрываясь от процесса.

Я незаметно, словно поправлял сапог, скинул в лоток горсть породы, которую прихватил у отвалов — там золота не было от слова совсем. Голимый кварц и глина.

— Ну, работайте, — кивнул я и отошел, наблюдая краем глаза.

Федька продолжил мыть. Смыл глину, начал отбивать легкую фракцию. И вдруг замер. Нахмурился. Ковырнул пальцем остаток на дне.

— Семён! — позвал он наставника.

— Чего тебе? — подошел он.

— Порода странная. Пустая совсем. Ни знака, ни пылинки. Будто с отвала взята.

Я мысленно поставил Федьке пятёрку. Заметил. Не замылил глаз.

А вот на соседнем лотке Ермолай работал иначе. Этот вообще был феноменом. Я подошел к нему с другой задачей. У меня в кармане лежало три крошечных самородка, размером со спичечную головку, выкрашенные в серый цвет под гальку.

Я подсыпал их ему, когда он отвернулся за водой.

Ермолай начал крутить лоток. Вода уходила, песок смывался. Остался шлих. Он привычно провел пальцем, разделяя фракции. Замер на секунду. Палочкой подцепил серый комочек. Потёр его об рукав мокрой рубахи.

Серый налёт сошел. Блеснуло золото.

Он поднял голову и посмотрел прямо на меня. В глазах плясали бесенята.

— Андрей Петрович, вы бы хоть краску получше брали, — хмыкнул он. — Сажей мазали? Она ж жирная, вода её не сразу берет, а палец чувствует.

— Молодец, — сказал я серьезно. — Глаз — алмаз.

Ермолай не просто мыл. Он чувствовал металл. Я уже решил: когда двинут на Алтай, этого рекомендую старшим бригадиром. У него чутьё, которое не купишь и не выучишь. Это дар. Либо он есть, либо ты всю жизнь будешь пустую породу перелопачивать.

Убедившись, что на «фронте» всё спокойно, я с чистой совестью свалил в тыл. В мастерскую Архипа.

Там пахло горячим железом и угольной пылью — лучший запах на свете для мужского носа.

Сейчас наша «конструкторская изба» больше напоминала штаб по подготовке вторжения. Столы завалены ватманом, везде огрызки карандашей, кружки с