Читать книгу - "Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников"

от ора покраснел так, что его едва ещё не родившийся кондратий[1] не хватил, князь Пожарский, наведя порядок, во многом благодаря могучему голосу и привычке командовать прямо в гуще схватки среди криков людей и коней, звона стали и пищальных залпов, провозгласил, что слово хочет взять князь Иван Фёдорович Хованский.

— Чего псковскому псу надобно⁈ — тут же вскинулся Куракин. — За царька своего пришёл голос поднимать, поди!

— А чего мне за него голос поднимать, Фёдор Иваныч, — выступил вперёд, становясь на место Густава Адольфа, псковский воевода, — пущай сам вор за себя голос и поднимает.

Пара крепких дворян из псковских, конечно же, подтолкнула поближе хорошо одетого, знакомого мне и тем, кто был со мной под Торжком, человека. Казацкий лоск с него слетел, костюм был изрядно помят, а кое-где и порван, на руках следы от верёвок, видимо, вор пытался сбежать и не раз, поэтому с ним стали обходиться уже без жалости. Правда, не били, по крайней мере, по лицу, это было бы видно сразу.

— Все ли признают в этом человеке вора, — поднялся со своего места Пожарский, — что выдавал себя за царевича Дмитрий Иоанновича, умершего в Угличе, называя себя беззаконно царём?

— Признаю, — первым выдал Роща Долгоруков, желая откреститься от службы самозванцу, — ибо был им обманут и только злокознием воровского атамана Заруцкого принужден был служить ему. Его вместе с князем Хованским, Фёдором Иванычем, пытался выдать ополчению из-за чего пострадал пулею в плечо.

— Признаю, — поддержал его князь Хованский Большой, бывший с нами на встрече после сражения под Торжком, — сей человек после битвы под Торжком выдавал себя за царя Дмитрия Иоанновича, требовал, чтобы мы крест ему целовали как законному государю.

— Признаю, — высказался Иван Шереметев, командовавший тогда нашим эскортом из конных копейщиков, — был сей человек на той встрече и беззаконно себя царём звал.

— Простите меня, люди православные, — повалился тут на колени сам Псковский вор, — попутал меня нечистый, — он несколько раз перекрестил, поняв, где помянул врага рода людского, — в монастырь… На Соловки… Только не казните смертию… Не царь я никакой, не царевич Димитрий Иоаннович, монах я беглый, Исидор, ножовщиком в Великом Новгороде был, а после…

— Довольно, — махнул рукой Пожарский, — я его тоже признаю, и довольно уже на сегодня самовидцев для этого вора. В поруб его, а там уж собор решит судьбу воровскую его.

Продолжавшего кричать, плакать и молиться беглого монаха Исидора утащили всё те же псковские дворяне. Поруб для него быстро отыщется, уж с этим в Кремле проблем нет. Князь Хованский же сел рядом со старшим родичем, где ему было самое место.

— Теперь же, — снова взял слово князь Пожарский, — надобно выслушать послов короля польского.

Если краткая исповедь и печальный, но закономерный финал Псковского вора ни у кого не вызвали особых эмоций, то эти слова буквально взорвали большой придел Успенского собора.

— Гнать их в шею! — орал всё тот же Мстиславский.

— Плетьми их гнать! — не отставал от него Трубецкой, только не глава Стрелецкого приказа, а старший родич его боярин Андрей Васильевич.

— Нечего слушать их собацкое гавканье! — надрывался мой старый знакомец князь Воротынский, до сих пор отводивший глаза, видя меня.

— Нельзя гнать послов короля польского! — перекрыл их всех командным голосом князь Пожарский. — Раз приехали к нам, надобно выслушать, а уж после, коли всем миром решим, так и погнать!

Такое решение устроило всех, и представители городов и земств, расселись по местам, поправляя одежду и как бы ненароком вытирая заплёванные от крика бороды.

Я давно уже не видал ясновельможных панов, однако наверное даже среди виднейших магнатов и шляхты эти двое смотрелись бы достаточно представительно. С первым я был неплохо знаком, пускай и заочно, лично нам встретиться на поле боя так и не довелось. Богато разодетого шляхтича с усами и густой бородой представили как Александра Госевского. Он в своё время отказался признать мою власть как великого князя литовского и сражался на стороне Сигизмунда, теперь же занимал должность референдария при короле, земель же всех лишился после того, как на Варшавском сейме была разорвана уния и все владения не пожелавших присягнуть мне, как великому князю литовскому, отошли казне княжества. Вторым же был некий Константин Плихта, каштелян сохачевский, человек явно богатый и оттого весьма и весьма спесивый.

— Maiestas Sua Sigismundus Tertius Dei gratia rex Poloniae, magnus dux Russiae, Masouiae, Samogitiae, Liuoniaeque etc. necnon Suecorum, Gothorum, Vandalorumque haereditarius rex,[2] — как по бумажке без запинки отчеканил Плихта, — заявляет права своего сына и наследника, принца Владислава на престол московский, — продолжал он всё также на латыни, но я привычно уже ловил слова дьяка, переводившего слово в слово, успевая за каждым, так что напрягаться не стоило, — и претендует на объединение, сиречь конфедерацию через унию с Речью Посполитой, дабы быть всему русскому народу под единой рукой христианского монарха.

Лихо загнул Сигизмунд, как будто и не было поражения под Смоленском и после в Коломенском, да и нет у него проблем с отделившейся Литвой, с Пруссией, что встаёт на ноги, как королевство, и есть у него деньги и войско, чтобы завтра же пойти великим походом прямо на Москву, устанавливать свою власть.

— Могли бы мы, — поднялся со своего места Пожарский, чтобы ответить полякам на правах главы собора, — ответить вам и королю вашему столь непотребно, сколь непотребны слова его. Однако же мы, люди русские, во храме Божьем непотребств не изрекаем, а посему отвечу вам так, паны польские, и думаю весь собор поддержит меня. Любите вы, паны ляхи, говорить словесами древних людей, особливо ромеев с латинянами да греков, вот словами греков и отвечу я вам и королю вашему Жигимонту. Придите и возьмите, коли так лаком для вас престол московский и шапка Мономахова.

Снова поднялся крик, несмотря на слова Пожарского, поляков и их короля осыпали оскорблениями, едва ли не площадной бранью, и опускались до неё вполне вроде приличный люди вроде Мстиславского, Шереметева или того же Воротынского. Показно не обратив на их слова внимания, оба поляка, не поклонившись, демонстративно недели на головы шапки и вышли из храма.

— В цепи их! — вопил Шереметев. — Схватить и в поруб! Во храме Божьем шапки нацепили, пёсьи дети!

— А не