Читать книгу - "Сиротинушка казанская - Квинтус Номен"

в воздух пока еще поднять были не в состоянии — но в цехах заводика уже строился и «настоящий» самолет, способный — по расчетам — поднять даже тонну груза и перенести этот груз аж на тысячу верст. Но в любом случае это было делом не особо скорого будущего, однако в суровой забайкальской степи люди не одними самолетиками занимались и у них уже было кое-что, способное любому супостату объяснить, в чем тот в корне неправ.

Все же Российская инженерная школа по части гидравлических машин действительно обгоняла весь мир, а гидравлические машины — это и насосы разные, и много-много очень прочных гидравлических цилиндров. То есть прочных и прецизионных стальных труб. А стальная труба — штука сама по себе интересная: по ней можно и жидкости разные качать, и газы пускать. А если труба достаточно прочная, то и жидкости, и газы можно качать под довольно высоким давлением. Например, под давлением, которое получается при сгорании в этой трубе пороха. В чтобы порох все же успел это высокое давление в трубе создать, нужно было трубу хотя бы временно чем-то заткнуть, например, специально изготовленным снарядом. В общем, на полигоне в двадцати верстах от Поповской слободы уже каждый третий солдат инженерно-строительной дивизии был обучен стрельбе из миномета.

Минометов заводы Розанова делали двух моделей: «солдатский», калибром в сорок пять миллиметров, и «ротный», калибром уже в сто миллиметров. В частях имелся еще и «промежуточный» вариант миномета, калибром в семьдесят миллиметров, но их еще осенью с производства сняли: для переноски «на горбу у солдатика» он оказался тяжеловат, и теперь инженеры старались сделать опорную плиту раза в два полегче, а эффективность стомиллиметрового снаряда все же оказалась на порядок более высокой. А раз все равно это оружие нужно было возить на грузовичке, то и смысла особого пока что использовать семидесятимиллиметровое не было.

Но сами солдаты все же умели относительно эффективно пользоваться маленьким минометом, а большим — тут уже требовался наводчик, обученный не одной лишь грамоте. Так что весь «грамотный» состав полигона решил, что их присутствие на предстоящих полях сражений лишним не окажется. Разве что Саша запретил ехать на войну инженерам, занятым изготовлением самолетов — но они и сами все же понимали, где от них будет больше пользы.

И война с самого начала пошла совсем не так, как предполагали японские военачальники: застать врасплох русскую эскадру в Порт-Артуре не вышло хотя бы потому, что там за морем наблюдали с аэростатов и «подойти незаметно» у японцев не получилось: дымы пароходов с аэростатов замечали буквально на расстоянии в сотню верст. Хотя разгильдяйства хватало и при попытке установки минных полей два судна русского флота подорвались на собственных минах. А так как у японцев было подавляющее преимущество в количестве боевых кораблей, то весь тихоокеанский флот оказался просто запертым в Порт-Артуре. Что, к некоторому удивлению японцев, на боевые действия практически никак не повлияло, и японцам казалось, что русские вообще воевать на море не собираются. На самом-то деле флотоводцы были очень даже не простив повоевать — но «разброд и шатания» в штабе (а по факту — вопиющая некомпетентность всех собравшихся в Порт-Артуре флотоводцев) не позволяли им принять хоть сколь-нибудь заслуживающих внимания решений. И поэтому флот просто «стоял и ждал», а вот сухопутные силы не ждали…

Три попытки японцев высадить десант где-то на Ляодуне потерпели сокрушительный крах: к месту десантирования мгновенно подтягивались отряды саперов, буквально смешивающих десантников с грязью. Не увенчались успехом и попытки перейти туда через Корею сухопутным путем: эшелоны с патронами и минами из Борзи шли непрерывным потоком, а до границы боеприпасы быстро доставлялись уже грузовиками, с которыми японские солдаты ничего сделать не могли. Они, конечно, старались отправить русским в тыл «летучие отряды» кавалерии, но кавалеристы против пулеметов, установленных на каждом грузовике, «не играли»: машины-то колоннами передвигались и даже если японцам удавалось уничтожить пару водителей или пулеметчиков, оставшиеся русские солдаты быстренько (и гарантированно) нападавших отправляли к их японской богине.

Попытка японцев форсировать Ялуцзян тоже оказалась неудачной, а русские «концессионеры» четыре фактории, расположенные на корейском берегу реки, превратили в настоящие укрепрайоны. А так как к реке тут японцев ближе, чем на десять километров, не подпускали, то и перевозка любых грузов в эти фактории через реку особых трудностей не представляла. И там, в этих укрепрайонах, постепенно накапливались русские войска — пока что никаких активных действий не предпринимающие. И война к началу весны приобрела характер довольно странный: на море, кроме отдельных мелких прибрежных столкновений при японских попытках атак и высадки десанта, ничего не происходило, на суше тоже какое-то затишье наблюдалось и в течение марта боевые действия постепенно сходили на нет. Но не прекращались, а разведка сообщала, что японцы готовились к новому, уже «решительному» наступлению…

И Россия готовилась, только было совершенно непонятно, к чему. В Петербурге чиновники (что военные, что гражданские) примеряли на себя лавры победителей, среди промышленников шли подковерные битвы за военные заказы — в общем, все при деле были. Особенно «при деле» были французские дельцы, активно предлагающие «срочно выстроить» для российского флота новые корабли. И французские же банкиры, тоже предлагающие русскому царю свои ценные услуги по финансированию закупок французского оружия — но пока что там наибольших успехов достигли дельцы германские, успевшие за пару месяцев заключить контракты на поставку почти сотни пушек для береговых батарей — но они свой ценный товар продали все же не русской казне, а одной русской компании: с казной пока что ни у кого ничего хорошего не выходило.

Потому что министр финансов России Федор Густавович Тернер наотрез отказывался брать у французов кредиты: он искренне считал, что «на войну много средств не потребуется». Но так он считал не потому что был, скажем, глуп или недооценивал японскую армию и флот, а потому, что как раз деньги-то он считать умел очень хорошо и, пожалуй, лучше всех в стране знал, во что сейчас эта война казне обходится. Причем знал и во что она обходится казне русской, и в какую копеечку она влетает японцам — и был абсолютно убежден, что через год японцам просто станет не на что воевать.

И вся эта бодяга постепенно тянулась в столице до конца марта, а в начале апреля туда пошли телеграммы с сообщениями «о наступлении русских войск в Корее». Правда, телеграммы эти посылались корреспондентами столичных газет и к действительности отношения особого не имели — но они вызывали прилив энтузиазма