Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Я уже говорила, хочу печь хлеб, лечить раненых, и чтобы Лекс иногда, пусть недолго, на меня смотрел... не как на пророчество, а как на женщину. Я не готова. Я не хочу.

Свет в часовне изменился. Стал мягче, теплее. И она услышала — не голос, а ощущение. Словно кто-то огромный и древний ласково положил руку ей на плечо. Словно сквозь тысячелетия до неё донёсся скрип шестерёнок, стук молота, шёпот огня.

«Ты — не я. Ты — моя надежда. Моя последняя искра в этом мире. Я вложил в тебя не силу, а веру. Веру в то, что люди могут быть лучше машин. Не прячь это. Не гордись этим. Просто... будь».

Серафима выпрямилась. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на амулет в своих руках, и в её глазах горел новый свет — не слепящий, а ровный, тёплый, как пламя свечи.

— Я буду, — сказала она. — Я просто буду.

Встала и вышла из часовни.

Вечером они сидели у костра во дворе.

Лекс и Серафима. Двое, которые прошли через ад и вышли с другой стороны. Пламя трещало, бросая тени на стены, в его свете их лица казались высеченными из старого, потрескавшегося камня.

— Лекс, — тихо сказала Серафима, глядя на угли. — Я должна тебе сказать... Я не просто жрица. Я...

— Я уже давно знаю, — перебил он, не глядя на неё. — Я видел твою ауру, когда ты лечила Костю. Ты светилась, как маленькое солнце.

Она замерла.

— И... тебе ни грамма не страшно?

— Нет. — Лекс поднял голову, посмотрел ей прямо в глаза. — Мне не страшно. Ты — это ты. Серафима, которая спасла мне жизнь в тот день, когда я умирал от яда. Остальное — просто ширма.

Вскоре подошла Айрин, села рядом с Серафимой, положила голову ей на плечо. Без слов. Просто — сёстры.

Серафима закрыла глаза. Впервые за долгое время позволила себе просто дышать. Не быть чем-то большим, чем ей хотелось самой. Не быть пророчеством. Быть только собой. Рядом с близкими ей людьми.

Кузница опустела. Горн догорал, угли тихо потрескивали, рассыпаясь в пепел.

Грым сидел на наковальне. Он только что вернулся с поля — помогал собирать тела, считать убитых, утешать живых. Его лицо было чёрным от сажи, глаза красными от недосыпа и слёз.

Он положил молот на колени. Руки дрожали.

Писк сидел рядом на чурбаке. Не издавал ни звука — просто смотрел на хозяина.

— Я жив, — сказал Грым в пустоту. Голос сорвался, хриплый, чужой. — Пап... я жив.

Он закрыл лицо руками. Плечи вздрогнули — один раз, коротко. Всё-таки стресс от всего пережитого сломил даже дворфа. Не каждый мог выдержать такое.

Писк встал, подошёл ближе, осторожно забрался ему на голову. Устроился на макушке и начал тихо пиликать — детскую мелодию, которую Грым наигрывал ему, когда чинил после боя. Простую, незамысловатую, но такую родную.

Грым замер. Потом медленно убрал руки от лица. Посмотрел в потолок.

— Спасибо тебе, железка.

Писк издал короткий, утвердительный писк.

Родион сидел у стены, перевязывая раненую руку. Рядом лежал его меч — старый, потрёпанный, в зазубринах и тёмных пятнах.

Он не заметил, как подошла Лада.

— Дяденька Родион.

Он поднял голову. Девочка стояла перед ним, прижимая к груди куклу. Барс лениво пристроился у её ног, положив голову на лапы.

— Ты живой, — сказала Лада. Это не был вопрос. Констатация.

— Живой, — кивнул он.

— А дядя Зураб... нет.

— К сожалению, нет.

Лада помолчала. Потом подошла ближе, села рядом — прямо на холодные камни.

— Ты хороший теперь? — спросила она, глядя на его перевязанную руку. — Ты больше не хочешь убивать дядю Лекса? Или вредить жителям?

Родион долго молчал. Смотрел на свои руки — руки, которые когда-то сжимали нож, готовый вонзиться в спину. Руки, которые теперь перевязывали раны и помогали раненым.

— Нет, не хочу, — сказал он наконец. — Я хочу... я хочу быть тем, кем ты меня назвала.

— Кем?

— Хорошим.

Лада улыбнулась — той светлой, детской улыбкой, от которой у него перехватило горло.

— Я знала, — сказала она. — Я всегда знала. Ты просто заблудился. А теперь нашёл дорогу домой.

Она протянула ему куклу — ту самую, что когда-то принадлежала Любаве, а теперь стала символом прощения.

— Пусть она пока у тебя полежит. Для храбрости.

Родион взял куклу. Провёл пальцем по обгоревшему краю, по нарисованным глазам.

— Спасибо, — прошептал он. Голос дрожал.

— Не за что, — ответила Лада. — Ты же теперь наш.

Она поднялась, отряхнула подол. Барс встал следом, потянулся.

— Я побегу. Агафья меня ждёт. Завтра будем пироги печь. Придёшь?

— Обязательно приду, — сказал Родион. — Обещаю.

Лада кивнула и убежала, шлёпая босыми ногами по камням. Барс, оглянувшись, потрусил за ней.

Родион остался сидеть, сжимая в руках старую куклу. Внутри, там, где ещё недавно была только тьма, теперь теплилась искра. Маленькая, почти незаметная, но живая.

Он знал: он никогда не позволит ей погаснуть.

Ночь опустилась на базу, но никто не ложился спать.

Лекс и Айрин стояли, обнявшись, на смотровой площадке. Две луны — золотая Аэриэль и серебряная Нуриэль — уже висели над горами, заливая снежные вершины призрачным светом. Ветер стих, в тишине было слышно, как где-то внизу, в главном зале, поют песню.

Айрин тихо напевала — ингрийскую колыбельную, которую когда-то пела ей мать.

«Спи, мой волчонок, усни, мой родной,

Ветер утих над горой,

Месяц глядит в твою люльку с тоской,

Спи, мой родной, спи, мой родной...»