Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

которому уже невозможно приложить теплый послушный палец, оказался той самой точкой, где Нина ощутила прикосновение кошмара необратимости и стала рыдать. Порыдав где-то с час, Нина почистила зубы зубной щеткой Стаса, приняла душ с гелем для душа Стаса, надела банный халат Стаса, а под халат – его оранжевую майку, которую нашла в его чемодане, совсем крошечном, он и правда путешествовал с крошечными легковесными чемоданчиками, как и рассказывал раньше.

Через час ей позвонила горничная: служба доставки. Нина спустилась и забрала серого, мраморно-графитового цвета урну в песочно-шероховатом бумажном пакете с крепкими, врезающимися в мякоть ладоней ручками.

– Тут еще папка, – робко сказали на ресепшене. – Подпишите тут.

Нина расписалась, забрала папку: там было свидетельство о смерти и таможенные документы – обо всем позаботились, чтобы дополнительно не стрессовать ее, подумала она, какие хорошие, есть же нормальные страны в мире, где заботятся о людях в состоянии распада и катастрофы.

Пора было лететь домой, отпуск закончился.

Нина заехала уже в свой отель, собрала рюкзак, кое-как запихнув в него лимонные кеды, и прямо так, с урной в бумажном пакете под мышкой, поехала на такси в аэропорт. Там быстро прошла все процедуры, ее никто не мучил и не расспрашивал: видимо, жалели. Села в самолет, выдохнула.

Пока самолет выруливал, Нина просмотрела список доступной в полете музыки – выбрала «Классика, академическая музыка», и первой же в списке была вещь под названием «Музыка для восемнадцати музыкантов».

«Восемнадцати!» – со значением подумала Нина. Может быть, их все-таки так и осталось восемнадцать. Так хотелось верить в то, что музыкантов в такой ситуации никто не забирает.

Она нажала на play, и в ушах запульсировал тихий гул и стрекот. Самолет задрожал, под ним ухнула и ушла вниз земля – и, пока здания и деревья превращались в карманные, игрушечные и лишь имитирующие реальность, Нина смотрела в иллюминатор и наблюдала за тем, как вдоль уменьшающейся взлетно-посадочной полосы размашисто пошла увеличивающаяся, огромная, бесконечная черная трещина.

Нина поняла, что лучше не смотреть теперь, задвинула шторку иллюминатора и отвернулась. Урна так и лежала у нее на коленях.

То же самое сделали и остальные пассажиры.

Когда Нина привыкла к полутьме, она огляделась и увидела, что самолет на треть пустой. На тех местах, которые были заняты, сидели женщины разного возраста. И у каждой на коленях лежала урна.

Вступили маракасы. Самолет набрал высоту, негромко прозвенел колокольчиком, потом как будто подумал и продолжил ее набирать, выше, еще выше, прямо к солнцу.

Хлорофилл

С тех пор как запретили выходить из дома, Эдвард грезил ботаническим садом или хотя бы парком. Во времена, когда он ездил на работу, заставить его выбраться в парк было невозможно: по вечерам валялся на диване разбитый, расплесканный по нему, как ртутный плевок, источающий опасные испарения, на выходных перебирал шкафы с одеждой и досматривал бесконечные сериалы.

Теперь постоянно ныл: парк, сад, цветущие вишни в этом году пропустим. Мы каждый год пропускали вишни, потому что у Эдварда была работа, а теперь вот пропустим вишни из-за того, что запретили выходить, какое-то неизвестно что.

На улице и правда творилось непонятно что: Эдвард попробовал выйти, но тут же сказал, что все застлано целлофаном. Еды в доме было на две недели, не больше.

– Надо познакомиться с соседями, – сказал я. – Мы даже имен их не знаем.

– Какое не знаем, – сказал Эдвард. – Мы, когда посылки там внизу перебираем, видим их имена и, следовательно, всё знаем.

Оказалось, все не так: несмотря на то что мы каждый день видим эти имена, мы их не помним. Видимо, функционируют как имена только те, на которые откликаются конкретные люди. Все остальное работает как метки: Дамиен Хернандес 3В, Париса Вахдатинья 2А, Мириам Монализа Хомейни 1С, Джой Банг 3С, Уильям Кэмпбелл 2С. Разве это живые люди?

– Уильям Кэмпбелл – это двойник Пола Маккартни, – сказал я. – Когда Пола Маккартни в 1966-м сбила машина, его заменили на Уильяма Кэмпбелла. Но мы все так крепко любим старика Уильяма, сто раз спасшего наш мир, что даже представить не можем, что на его месте мог быть какой-то вздорный щекастый парниша из рабочего райончика! Хорошо, что ему свернули голову в шестьдесят шестом, правда?

Эдвард копошился с оконной рамой, дергал ее туда-сюда.

– Вообще, всё это какие-то нереальные имена, – сказал я. – Джой Банг – мужчина или женщина? Дамиен Хернандес – это вообще имя нарицательное, это может быть человек любой расы, внешности и даже пола. Мириам от Парисы я не отличу ни за что. Они все просто как плесень на стенах, статистика.

Эдвард высунулся из окна насколько мог, долго рвал руками наружный целлофан – плотный, серый, как в дурном сне про невозможность двигаться и говорить, – но там оказался еще один слой целлофана, и между слоями – это было расстояние где-то в метр – гулял с собакой сосед снизу. Этого соседа я знал.

– Это его собака выла по вечерам, когда он еще тусовался? – спросил я.

– Теперь мы уже не узнаем чья, – ответил Эдвард. – Все сидят дома, и ничья собака не воет.

– Если кто-нибудь умрет, его собака начнет выть, – сказал я. – Хотелось бы в это верить, во всяком случае.

Когда я мыл посуду после завтрака, я обнаружил на посудном лотке язвенно-алую, розовую животную плесень. Перевернул, закашлялся, побежал в ванную. Там долго-долго купал словно оживший, покрытый слизью лоток в кипятке. Эдвард был на работе в спальне, я решил его не беспокоить, оттуда слышались жестокие нотки трудного дозвона.

Пока ставил лоток на место, заметил еще немного черной плесени внизу, у самых ножек посудного буфета. Я присел и начал ее рассматривать: на первый взгляд это была черная бугристая земля, которую кто-то ритуальными пригоршнями рассыпал вокруг, но, сфокусировавшись, можно было рассмотреть тонкоствольные грибы, карабкающиеся друг на друга, как муравьи-акробаты с раскидистыми рученьками-ноженьками. Грибы лесились, колосились, заваливались друг на друга, некоторые образовывали пирамиды. От моего внимательного сопения комья грибных колоний закачались – шторм, подумал я, бегают там, собирают тревожные чемоданчики, бедненькие.

Эта плесень счищалась с трудом, я просто поскреб ее по верхам, тем более что на следующий день комья земли наросли снова и на этот раз были чистый червяной чернозем.

– Ты, что ли, растения пересаживал? – спросил Эдвард.

Он переоделся обратно в домашнее: для конференц-звонков он до сих пор брился и надевал пиджак и брюки, чтобы как в обычной жизни.

– Мошки вывелись, – задумчиво сказал он, проверяя наши растения, которые я, конечно же, не пересаживал.