Читать книгу - "Деревенщина в Пекине 8 - Крис Форд"

дороге. Сигналят по любому поводу, а нередко и без — это давно стало чем-то вроде специфического языка городского общения. В результате шумовой фон в центральных районах Пекина и Шанхая давно превратился в отдельную городскую проблему, которую власти в последние годы начали решать всерьёз. Появились так называемые звуковые камеры — устройства с микрофонными решётками, которые автоматически определяют источник шума и фиксируют нарушителя без участия инспектора. В народе прижилось простое название: звуковая камера. Ситуация постепенно меняется, хотя пока это очевидный переходный этап — старые привычки сталкиваются с новыми штрафами, и никто ещё точно не знает, кто победит.

— Знаешь, а ты водишь совсем не так, как мои знакомые с погонами. Те обычно считают, что правила дорожного движения — это рекомендация, — замечаю вслух. — Хотя в иерархии ты куда выше. Мы так не опоздаем?

— Нарушать правила тоже нужно уметь, — спокойно отвечает она, не отрывая взгляда от дороги. — Мне лишний список штрафов в деле совершенно ни к чему. В будущем это мне не поможет. — Короткая пауза. — К тому же то, что ты рассказываешь, требует внимания. Если я буду одновременно лавировать в потоке и думать о серьёзных вещах — не выйдет ни того, ни другого. Лучше ехать аккуратно.

— Спорить не буду, — соглашаюсь. — Ну и что скажешь по существу?

— В твоей ситуации есть загвоздка, — произносит она без предисловий.

— Говори.

— Сторожок могли поставить, — холодно констатирует Бай Лу. — Всё зависит от заинтересованности организации, которая занялась твоей подругой. Возможно, там нет никакого интереса к ней лично — её коллега что-то натворила, ты же сам говорил, с принципами у них всё непросто. Но её могут подозревать как члена сети сообщников. Это стандартная отработка контактов.

— Хуан точно ни при чём.

— Допустим, — произносит она без интонации, не соглашаясь и не оспаривая. — Представим, что её подруга молчит. Я не понимаю, как это возможно при серьёзном давлении, но предположим такой сценарий. Возможно те люди сейчас ждут, когда она начнёт тянуть концы в общей информационной системе.

Я понимаю, к чему она ведёт, примерно на два предложения раньше, чем она заканчивает мысль.

— Кто и куда кинется за помощью.

— Это стандартная ситуация, — продолжает она. — Когда у человека проблемы, он начинает поднимать контакты, предупреждать тех, кого считает близкими. Понятно, куда пойдёт старший лейтенант полиции — к такому же старшему лейтенанту или капитану из другого подразделения, которому доверяет. Ничего незаконного в таком контакте нет. Но если в цепочке появится кто-то с высоким приоритетом — вот тут начнутся вопросы. Ты допускаешь, что существуют организации, внутри которых крупные группировки совсем не дружат между собой?

— Конечно. Пауки в банке, каждый бьётся за влияние и близость к товарищу Си. Мне об этом прямо говорил один из клиентов, который знает систему изнутри.

— Тогда скажи — может быть такое, что они именно этого и ждут? Что кто-то с высоким приоритетом заинтересуется делом и сам придёт в зону видимости? — Пауза. — Ты видел последнюю новость? Начальника тыла народно-освободительной армии арестовали, ему светит расстрел.

— Да, вот сам только что вспоминал. Новость интересная, особенно если учитывать двух бывших министров обороны…

Договорить не успеваю.

Бай Лу резко поворачивает влево — без предупреждения, коротким чётким движением руля — и въезжает на стоянку у первого попавшегося небоскрёба. Глушит двигатель. Тишина в салоне становится почти осязаемой.

— Слушай, если бы ты была мужиком, а я девкой, я бы начал переживать, — поднимаю брови. — Центр города, незнакомая стоянка, ни одного свидетеля. Ты явно что-то задумала.

— Не переживай, насиловать не буду, — сухо отвечает она, даже не меняя выражения лица. — Просто разговор серьёзный, а в движении я его правильно не выстрою. Здесь лучше.

Она поворачивается ко мне — и в этот момент что-то в её лице меняется. Несмотря на молодой возраст, изгиб губ и взгляд становятся другими — взрослыми, чуть жёсткими, будто ей давно за сорок и за плечами не студенческая жизнь, а нечто совсем иное. Я узнаю манеру её отца.

— Ты представляешь себе, что такое в политическом плане уровень министра обороны?

— Если говорить про реальный политический вес — в нашей системе он спорный. В странах, где всё решается через выборы, министры обороны иногда становятся премьерами и президентами — в Японии это вполне рабочая карьерная траектория. А у нас это прежде всего профессионал высочайшего уровня и администратор, которому доверили управление очень большой структурой, но…

— Это так и это не так одновременно, — перебивает она без церемоний. — С точки зрения внутренней политической иерархии ты прав — это шахматная фигура, не наделённая своей волей. Ты знаешь, как в США называется министерство обороны с прошлого года?

— Министерство войны.

— Вот именно. Если политическое руководство отдаёт нашему министерству войны приказ воевать — ты представляешь, какая военная мощь оказывается в руках у одного конкретного человека в этот момент?

Медленно чешу за ухом, обдумывая.

— Споры о первой армии мира не утихают последние сто лет. К счастью, рейтинги пока виртуальные, и хочется верить, что так и останется. Но если оценивать мобилизационный потенциал — Китай, пожалуй, первый. Вряд ли кто-то в обозримой перспективе сможет поднять сопоставимое количество личного состава. Индию в расчёт не берём — другая история. Так что да, этот человек несёт в себе очень большой реальный вес, независимо от политического статуса.

— А с поста слетели сразу оба, — негромко напоминает Бай Лу. — Смертную казнь им, возможно, заменят на пожизненное заключение, потом со временем сократят до двадцати пяти лет — такое случается, шанс примерно пятьдесят на пятьдесят в зависимости от политической конъюнктуры. Но важен сам факт — высшая статья. Оба. Одновременно. — Она смотрит на меня в упор. — Какой вывод ты делаешь из этого?

— Я бы предположил, что товарищ Си очень опасается декабристов, — задумчиво отвечаю.

Она приподнимает левую бровь:

— Кого? Что это за термин такой?

— Когда Россия разгромила Наполеона и заняла значительное место в мировой политике, через тринадцать лет герои той войны подумали, что царь им надоел. Вышли на восстание, выдвигали требования. Это не было случайностью — заграничный поход русской армии стал для них чем-то вроде учебника свободы. Они победили — их самооценка поднялась — и они вернулись