Читать книгу - "Создатели монстров - Рональд Гросс"

как декорации, щедро украшенные вязью утонченного чувственного удовольствия. Поспешность, сопровождавшая наше бегство из Космополиса, казалось, в полной мере раскрыла телесные и душевные качества Юноны, но и впоследствии она проявляла удивительную восприимчивость к эмоциональным стимулам, и порой я даже опасался, что это истощит ее силы. Но мы были полны решимости жить настоящим моментом и наслаждались днями и ночами, превосходящими и самые смелые фантазии восточных сказочников.

Однажды утром, в Авиньоне, когда Юнона нежилась в моих объятиях, наблюдая за восходом солнца сквозь распахнутое окно, она прошептала, нежно прижавшись губами к моим:

– Рекс, я жду ребенка.

Этого оказалось достаточно, чтобы наше счастье стало полным, даже если с тех пор взаимное влечение стало более обдуманным и, возможно, чуть менее пылким. Я всегда умел вызывать в ней сильное желание, нежно касаясь и перебирая восхитительные волосы в ее подмышечных впадинах, и, удовлетворив ее потребность, мог тем же способом успокоить и погрузить в сон. В то же время ее страстное влечение ко мне как к мужчине постепенно сменилось сильными материнскими чувствами.

Едва осознав свою беременность – в ней у нее не было никаких сомнений, – Юнона написала матери, и мы с нетерпением ждали ее ответа, чувствуя, что новость станет шагом на пути к материнскому прощению и примирит миссис Клэйборн с браком, коему она столь упрямо противилась. Прошла неделя, и я получил телеграмму от лондонского поверенного. Она гласила: «Миссис Клэйборн скоротечно скончалась при скорбных обстоятельствах, рассчитываем на ваше скорейшее возвращение».

Я был в ужасе и не знал, как сообщить эту новость Юноне. Мы сидели в «Имперале», где было в ту пору совсем пусто; подумав, что лучше возможности не будет, я начал:

– Дорогая, сегодня у меня плохие новости.

– Мы должны вернуться?

– Да, но…

– Я не буду сильно возражать – у меня ребенок. – Она всегда говорила о нем так, будто он уже родился.

– Дорогая, – сказал я, набрав полную грудь воздуха, – дело в том, что твоя мать…

Юнона очень серьезно посмотрела на меня и спросила:

– Ее больше нет?

Я был шокирован: этаким тоном впору спрашивать, готов ли обед! Но, стряхнув изначальную оторопь, я снова заговорил:

– Ну, не стоит принимать это чересчур близко к сердцу. У тебя есть я, и…

– И мой ребенок. Все остальное имеет мало смысла. Когда мы поедем домой?

Честно сказать, мне стало не по себе от такой невозмутимости. Впрочем, с учетом обстоятельств, Юноне лучше было воспринять известие спокойно, без излишнего стресса, способного сказаться на ребенке. В общем-то, даже хорошо, что она такая стойкая! Когда я сообщил ей, что теперь она будет получать шестьсот фунтов в год, она сказала:

– Мне ведь не придется ничего из этого тратить, правда? Ты довольно богат. Я сохраню все деньги для моего ребенка. – Она почему-то никогда не говорила «наш ребенок». – А как ты считаешь, покойный профессор Бэрроудейл – мой отец?

То был прямой, неожиданный выпад, и я замялся, отвечая:

– Ну, я и сам часто задавался этим вопросом, но он со мной не делился на этот счет. А твоя мать разве ничего не рассказывала об отце? – Мне было, что и греха таить, любопытно послушать ее ответ, так как прежде мы не касались столь щепетильной темы.

– Нет, – ответила она. – Я спросила ее всего раз, и тогда она страшно расстроилась и сказала, что я никогда не должна заговаривать с ней об отце. Ей было невыносимо думать о нем. – Помолчав, она добавила: – Не думаю, что профессор Бэрроудейл зачал меня. Никогда не видела в нем отцовскую фигуру. Да и с чего бы? Он больше следил за мной, чем любил. Интересовался, как я справляюсь с уроками и всем прочим и как я расту… Иногда вообще казалось, что я его чем-то отталкиваю от себя. – Юнона, замечу, всегда употребляла слово «отталкиваю» исключительно в значении «отвращаю». – Ну, если послушать тебя, то он все-таки был ужасно милым и достойным человеком… Посмотри, как он позаботился о нашем будущем!

– Да, он был хорош, – твердо ответил я, – но никто так и не узнал, сколько добра он сделал. В особенности для женщин – таких, о ком ты никогда не слыхивала. Для женщин, угодивших в беду и оказавшихся без средств…

– Для проституток, получается?

Я давно перестал удивляться внезапным замечаниям моей жены, демонстрирующим основательное, но неизвестно где добытое ею знание о подноготной мира.

– Ну, – сказал я, – в общем-то, да.

– Рада, что он был добр к ним. По мне, так ужасно, что мужчины свысока относятся к сестринству, чьи ряды я бы, скорее всего, пополнила, не женись ты на мне. Они относятся свысока… и кичатся этим! Но разве не на них ответственность за их появление?

– И на них тоже, дорогая.

– Но ты не один из них. Я так сильно возжелала тебя, едва увидела, что ты не мог этого избежать. Никто не вправе заявить, что это ты соблазнил меня! – Сказав это, Юнона переключилась на что-то другое, будто это был обычный обеденный разговор без пикантных тем. И в тот момент – не в последнюю очередь как раз из-за этого – я был предельно пленен ею… Я никогда не любил ее больше, чем тогда или, если уж на то пошло, чем сейчас. По правде говоря, я и сегодня ответил бы так же, как часто отвечал, когда она интересовалась:

– Как сильно ты меня любишь, Рекс?

– Чуть больше, чем вчера, но не так сильно, как буду любить уже завтра.

Трое суток ушли у нас на возвращение в Лондон. Я старался, чтобы для Юноны они прошли легко и беззаботно, без неудобств. Но на британской земле мой мир рухнул, и ничто более не способно его восстановить.

* * *

Приехали мы под вечер, в конце лета, и разместились в той же самой гостинице, где уже находили приют, когда спасались бегством из Космополиса. На следующий день я нанес визит пожилому компаньону-поверенному, встретившему меня с серьезной, исполненной записного официоза миной. Из его поведения было ясно, что он видит во мне искусителя юных неоперившихся особ и ко всему прочему негодяя, косвенно повинного в смерти миссис Клэйборн. Я попытался начать вежливый разговор:

– Обстоятельства сложились, без преуменьшения, печальные…

– Печальные? Сэр, они истинно трагические! – перебил он меня.

– Что вы имеете в виду?

– Профессор Мэгли, – ответил он, – я не обязан, да и не желаю, выносить оценку ваших поступков или даже выражать свое мнение, хотя, конечно, я придерживаюсь позиции тихого неодобрения… Ограничусь фактами. Как только вы похитили – да,