Читать книгу - "Севастополь - Павел Смолин"

чудовищный — авиация и подлодки фашистские не дремлют. Словно этого мало, море еще и штормило. Медленно, верно и очень даже ощутимо глубина жопы вокруг нас увеличивалась.

— Это шо, на день? — возмущался Гонтаренко трети котелка жидкой каши без жира и обновленной хлебной пайке. — Это ж на один присест не хватит!

— А ты вон до немцев сходи, — посоветовал Владимир. — Мож поделятся сосисками.

— Сами жрут, а нам — не дают, суки! — заявил Колька.

— Сторожат, гады, — согласился Калюжный. — Помнишь, как нас на море кормили? — спросил Гонтаренко.

— От пуза кормили, мне форму менять пришлось — разжирел, — вспомнил тот. — А теперь — во! — задрал гимнастерку, показав впавший живот. — Усе соки потерял!

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

Еда — ладно, как-нибудь продержаться можно, а вот проблема с патронами гораздо серьезнее. Бережной выдавал боепитание чуть не поштучно, под расписку, и каждый запрос сверх нормы превращался в торг и отписки. И не поторгуешься ведь — достану старшину, он психанет, выдаст мне сверх положенного, а потом где-нибудь фланг обрушится — туда-то патронов не хватило.

Все чаще мыслями пробираясь через катакомбы до немецких складов, я даже не сразу понял, о чем мне говорит Колька:

— Командир, Новый год скоро.

— Че? — похлопал я на него глазами.

— Новый год, — удивленно повторил он. — Тридцать первое послезавтра.

А ведь и правда!

— Точно. Сорок второй на носу.

Страшный, чудовищный, но — переломный.

— А отметим? — Колька смотрел с надеждой, как пацан, каким он, в общем, и был. — У нас дома всегда отмечали. Ёлка, мамка пироги пекла…

Я посмотрел на него. Семнадцать лет пацану. Война, осада — все это сейчас для него совсем не важно.

— Отметим, конечно, — пообещал я. — Война войной, а Новый год — это святое.

Готовиться начали всем взводом, и я был удивлен энтузиазму голодных, усталых, привыкших к смертям людей.

Ёлку добыл Реваз. Где он её взял на голой крымской скале — та еще тайна, а он на вопросы только отшучивался. Ладно, не прям ёлка — сосенка, но хвоя же! С ветками! Воткнули в ящик с камнями — стоит.

— Наряжать! — командовал Реваз, будто не сосёнку ставил, а виноградник закладывал. — У кого что есть красивое — давай сюда!

Красивого было негусто, но взвод проявил смекалочку. Гонтаренко нанизал на нитку стреляные гильзы — блестят, чем не игрушки? Хасанов из консервной жести нарезал и выгнул звёздочек — руки золотые, молча сидел и резал, пока не сделал целую горсть. Колька размотал бинт, нарезал на полоски — снег, вроде как, и мишура заодно. Где-то нашли кусок фольги, и Калюжный соорудил из него, проволоки и тряпицы что-то вроде звезды. Мы торжественно нанизали ее на верхушку, отошли, посмотрели.

Кривая, тощая, увешенная гильзами, бинтами и жестяными звездочками сосенка едва ли в метр высотой смотрелась специфически, но наполняла штольню запахом смолы, хвои и красиво блестела в свете окопных свечек.

— Красавица, — сказал Реваз, отступив и любуясь. — Вах! Дома как-то пальму нарядили, не так красиво было — веток мало.

Посмеялись — хорошо, почти по-праздничному. Мала ёлка, крива, украшена чем Красная армия послала, но работу свою делает — смотришь, и сразу легче на душе.

Утром тридцать первого декабря рота встала на уши — к нам приехали военкор и его фотограф. Военкор — постарше, явно битый — шрам на щеке, серые глаза. В великоватой шинели и с полевой сумкой, набитой блокнотами. Взгляд — профессиональный, на людей смотрит как на материал, а на реальность — как источник инфоповодов.

Фотограф — помоложе. Неразговорчивый, с громоздкой камерой в деревянном футляре и треногой. Важный — техника-то сложная и интересная, вокруг него сразу же образовалось кольцо из любопытных бойцов.

— Корреспондент Зорин, — представился старший. — Газета «Красная звезда». Готовим большой материал о Чапаевской дивизии и героической обороне Одессы и Севастополя. Товарищ капитан, какой взвод у вас считается образцовым?

— Третий, — сдал меня с потрохами Кравченко. — Рекомендую поговорить с товарищем лейтенантом, — кивнул на меня. — Он уже не на статью, а на целый роман подвигов наделать успел.

Посмотрев на меня, военкор подумал и спросил:

— Товарищ лейтенант, это вы — Сидорин?

На а че, раз готовил материал, не мог не услышать хотя бы о некоторых моих похождениях.

— Я, — отозвался я. — Но насчет подвигов товарищ капитан сильно преувеличил — так, пошумели немного. И не один я был, а с настоящими штатными разведчиками.

— Скромность украшает, — равнодушно заметил Зорин, доставая блокнот. — Но в это тяжелое для страны время жизненно важно освещать подвиги трудового народа.

— Можешь считать это приказом, — закрепил Кравченко.

— Слушаюсь, Павел Степанович, — козырнул я.

Фотограф куда-то убежал — полагаю, искать хорошие кадры — а мы с военкором разместились на ящиках около входа в штольню. Вокруг образовалось кольцо из тех, кто захотел послушать уже почти ротные легенды из первых ус.

Я рассказал, без прикрас и умалчиваний — так же, как рассказывал особисту. Зорин слушал, кивал и строчил — я видел, как мой доклад превращается в газетный материал. Мое сухое, казенное «подобрались ночью, сняли часовых, заложили заряд», военкор превращал в «отважные разведчики ползли под покровом ночи». Мое «командир погиб, я принял группу» — в «приняв командование над товарищами, молодой сержант повел их в неизвестность, во вражеские тылы». Газетчик лепил героику, как скульптор глину, а я просто давал фактуру.

— А правда, что вы из снайперской винтовки за один день двенадцать гитлеровцев положили? — после описания рейда спросил Зорин.

— Положил. Только это не геройство, товарищ корреспондент. Я сидел на высоте, в укрытии, а они внизу подставлялись, не зная, что по ним работают. Это не подвиг. Это как в тир сходить. Считай — расстрел мишеней.

— Ну зачем же так? — поморщился Зорин. — «Расстрел»… Читатель «расстрелу» рад не будет. Снайпер — это истребитель врагов. Пожалуй, не станем об этом писать, а то многовато подвигов для одного лейтенанта получится. Вы не против?

— Да я только «за», товарищ корреспондент, — пожал плечами я.

Дальше мы поговорили о делах насущных — Зорин записал нашу вылазку по душу корректировщика, немного воспоминаний о плотных штурмах и счел это достаточным для масштабирования героического флера на