Читать книгу - "Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников"

Москву и кричал ещё в Нижнем, а после в Ярославле. Теперь же так вышло, что приходится к Москве идти да только что там делать неведомо.

— Да как же неведомо, — не слишком-то весело усмехнулся князь Мосальский, — переговоры станем вести с Делагарди да с Семибоярщиной.

— И ждать, — добавил Пожарский.

— Чего ждать-то? — спросил у него удивлённый Куракин.

— Когда сам король свейский в гости пожалует, — вместо него ответил я. — А ежели побьём его, так не останется надежды у Делагарди и уйдёт он из Кремля со своими ратными людьми.

Как ни хотел я избежать повторения событий Смутного времени, которые я помнил по урокам истории, но всё как будто возвращалось на круги своя. Придётся биться с врагом, идущим на выручку засевшим в Кремле интервентам. Но только теперь это будет не знакомец мой гетман Ходкевич, но сам шведский король Густав Адольф со всей своей армией. А это сила великая, и я побаивался её, несмотря на успех под Торжком, и то, что в запасе у меня осталась ещё парочка пренеприятных сюрпризов, которые я собирался преподнести шведскому королю.

[1] В 1612 году Троицын день выпадал на 31 мая

Глава двадцать пятая

Ни мира ни войны

И ведь прав оказался Куракин, вышло всё именно так, как он говорил. Всё наше великое войско, ополчение и земские отряды, встало под Москвой, и на том дело и застопорилось. Просто потому, что осаждать запершихся в Кремлёвской крепости шведов и ту самую Семибоярщину с их многочисленными сторонниками, что звала на московский престол королевича Карла Филиппа, мы могли, а вот взять Кремль у нас уже никак бы не вышло. А ведь сперва дела наши шли как будто даже хорошо.

Оставив земских воевод вместе с Ляпуновым, стеречь шведский лагерь, ополчение, пополнившееся лишь московскими стрелецкими приказами, двинулось дальше к Москве. Тверь открыла перед нами ворота, воеводствовал там Никита Барятинский, младший брат князя Якова Барятинского, сложившего голову под Клушиным. Несмотря на то, что брата его я знал хорошо и ценил, Никита не спешил поддерживать наше ополчение. Ведь второй по старшинству после Якова брат его, Фёдор Борец, сейчас сидел в Новгороде Северском, назначенный туда воеводой ещё вторым вором и на чьей он стороне вообще нельзя было понять. Третий же брат Михаил сидел в Москве, как говорят, он поддерживал моего царственного дядюшку до самого его пострига, и теперь судьба Барятинского была незавидна.

И всё же сопротивляться такой силе, как наше ополчение, да ещё и существенно подкреплённое московскими стрелецкими приказами, разорённая Тверь, на чьих землях ещё пару лет назад шла жестокая война с ляхами и литвой, желавшими возвести на московский престол второго вора, уж точно не могла. Поэтому город отворил нам ворота и навстречу выехал сам князь Никита Барятинский вместе с лучшими людьми. Он нарочито отказался от брони, лишь саблю на пояс прицепил, нельзя же князю вовсе без оружия быть.

— Тверь челом бьёт тебе, князь Михаил, — первым обратился он ко мне, выказывая всё возможное уважение. — Готовы принять тебя и ополчение русское, но кормить-поить столько народу не имеем возможности. Тверской уезд весь пуст, крестьянишки и людишки все посечены и разорены до конца.

— Я видел Тверь в семнадцатом,[1] — кивнул я. — Помню, что немного от неё осталось тогда.

Фраза вышла двусмысленной, я как будто угрожал Барятинскому, но исправляться не стал. Ведь именно князь Скопин тогда ещё вместе с Делагарди брал штурмом Тверь, выбивая оттуда воровских людей, ляхов и литву. И тогда, как подсказывала мне память князя, от известной части города и правда мало что осталось. Сражение было жестокое, не пощадили даже укрывшихся в Белой Троице, такова была лютая ненависть в той войне. Да и сейчас она не теряет накала.

— Времени терять и сидеть под Тверью не станем, — добавил я. — Дадим отдых людям и коням и двинемся дальше к Москве.

Эти слова Барятинскому понравились куда больше, ведь проторчи ополчение под Тверью столько же, сколько в Ярославле, мы бы точно окончательно разорили весь уезд. Даже притом, что платили бы честно, из серебра муки на намелешь, а хлеба взять попросту неоткуда.

И в самом деле не мешкая особо, ополчение вместе московскими стрелецкими приказами Трубецкого, выступило к Москве. Шли споро, с погодой везло, ни разу затяжных дождей не было, и спустя две недели, к началу июля передовые отряды увидели московские стены. Конечно, после этого потянулись долгие дни, когда войско собиралось вместе, разбивало лагерь. Встать пришлось в бывшем стане тушинского вора, лучшего места для осады Москвы не сыскать, несмотря на мрачную славу его. Пришедший в полное запустение, он всё равно оставался самым удобным местом, где и стоять можно и откуда лучше всего рассылать загоны по всей округе, не давая засевшим в столице шведам и их сторонникам, выбраться из стены даже в поисках пропитания. Так началось наше осадное сидение.

Сперва в войске царило настоящее воодушевление, ведь мы дошли до Москвы, до цели всего ополчения. Ради неё были все долгие учения непривычному военному делу, ради неё лили кровь дети боярские в сотнях мелких стычек с воровскими казаками, шведами и их новгородскими союзниками, ради неё дрались под Торжком, не щадя живота своего. И вот дошли, наконец, осталось ещё немного — и Делагарди выкинут из Кремля, а после вроде как и всей Смуте конец придёт. Так думали многие в ополчении и среди стрельцов, как сообщал мне отец Авраамий, зорко следивший за настроением в войске.

Ещё лучше настроение стало, когда московский люд попросту открыл нам ворота не только Земляного, но и Белого города, и ополчение без боя вошло в столицу. Не пришлось драться на улицах, просто потому что драться-то было просто не с кем. Делагарди давно уже не отправлял своих людей за пределы Кремля, разве что ещё в Китай-городе шведы были частыми гостями, ведь он отделён от остальной столицы крепкой стеной, не особенно-то уступавшей кремлёвской.

Конечно, вводить все войска в столицу, которая могла бы стать настоящей ловушкой для такого количества народа, мы не стали. Первыми распустили по домам стрельцов, тут же вернувшихся обживать обратно свои слободы. Само собой, князь Трубецкой пытался этому противиться, однако его не поддержали даже собственные подчинённые.

— К князю заявились головы всех приказов, — сообщил мне утром второго дня после нашего входа в Москву, брат-келарь