Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

Груня рассмеялась:

— Так и было. Когда вы калоши детям подарили, батюшка на следующее же утро попенял мужиков, что вы о них и их детях думаете гораздо больше, чем они сами. И сказал, мол, барышня на службу не ходит, поклоны зря не бьёт, а Богу служит поболее, чем каждый из вас. И спросил: почему вы сами о детях своих не подумали? Скоро зима. В калошах холодно будет. Тоже будете сидеть и ждать, когда барышня валенки вашим детям купит, или вспомните про то, что Бог вас создал творцами судьбы ваших детей и позаботитесь о том, чтобы им было в чём в школу зимой ходить?

Я улыбнулась. Отец Гавриил нравился мне всё больше и больше. Ну и пусть молодой до зелени, молодость — это недостаток, который проходит с годами. Зато умом не обижен, и сердце у него большое.

— Мужики потом всю неделю ходили затылки чесали. Очень уж поразили их слова батюшки… До этого батюшка избегал подобных речей, — закончила она.

— Надо поговорить с ним, — кивнула я.

Разговор с отцом Гавриилом мы перенесли на следующий день. Я пригласила его в свой кабинет, позвала Груню: ведь план по строительству храма принадлежит ей, и если что-то скажу не так, она меня поправит.

Я была уверена, что батюшка обрадуется… Ну, ведь храм, по идее, гораздо лучше, чем часовня. Но он нахмурился, когда я озвучила идею Груни.

— Храм?! — переспросил он. — И земли?!

Я кивнула, глядя на него с довольной улыбкой. Но батюшка сумел меня удивить. Он покачал головой и отказался:

— Нет, барышня, простите, но меня вам не купить, — отрезал он, и в его голосе прорезался металл, которого я раньше не слышала. — Я не стану золотить купола и славить смирение в обмен на сытую жизнь и наделы земли. Если цена вашего храма — мой отказ от того, во что я верю, то лучше оставьте мне мою часовню в крыле дома. Там, по крайней мере, я могу говорить с людьми честно.

ГЛАВА 102

— Кхм, — я прокашлялась, впечатлившись отповедью отца Гавриила. — Я вовсе не собираюсь вас «покупать» ради того, чтобы вы учили мужиков смирению. Напротив, я хочу вас купить — раз уж вы выбрали это слово — именно для того, чтобы вы продолжали говорить то же самое, что говорили сегодня.

Если в начале моей речи отец Гавриил хмурился, готовый к новому витку спора, то к концу он просто растерянно хлопал глазами.

— Вы… хотите купить меня, чтобы я продолжал говорить то, что говорю?! — переспросил он, словно проверяя, не ослышался ли.

Я кивнула. Батюшка смотрел на меня, всё ещё не понимая, что я от него хочу. На выручку пришла Груня:

— Батюшка, Лариса Дмитриевна не собирается вас переучивать, — негромко, но веско произнесла она. — Она хочет защитить вас и ваше видение Бога от епархии. Вы ведь понимаете: за такие речи в Саратове по головке не погладят.

Гавриил горько усмехнулся и выпрямился. Видно было, что он давно со всем примирился.

— Я знаю, что со мной сделают. Я не умею шептать по углам и намекать. Я говорю прямо: любой человек — хозяин своей жизни. И я готов за это ответить, когда за мной придут.

— А я не хочу, чтобы за вами приходили! — отрезала я. — Мне нужно, чтобы вы были здесь, живой и говорящий. Поэтому слушайте: я построю каменный храм. И я отпишу церкви те самые выморочные земли, которые сейчас стоят мёртвым грузом и раздражают чиновников необходимостью думать, что с ними делать. Это будет ваша защита. Епархия не тронет курицу, которая несёт золотые яйца в виде десятины с новых угодий.

Я ожидала радости, но Гавриил вдруг потемнел лицом и решительно покачал головой. Его глаза, до этого горевшие внутренним огнём, потухли.

— Нет, барыня. Земли — это, конечно, щедро, но мне они не нужны. Знаю я, как это кончится. Епархия потребует доход, а кто его будет давать? Мужики? Опять заставлять их работать на церковь во славу Божью? Это же та же барщина! Я против того, чтобы принуждать людей. Я не стану новым помещиком в рясе, Лариса Дмитриевна.

Я на секунду дар речи потеряла. Вот ведь упрямец! Но тут он подался вперёд, и в глазах его блеснула совсем иная искра — та самая, что горела во время проповеди.

— Но вот если бы… если бы вы позволили открыть здесь не просто приход, а пустынь.

— Пустынь? — я недоуменно нахмурилась, — Какую ещё пустынь? О чём вы, отец Гавриил?

Груня, стоявшая рядом, мягко пояснила:

— «Пустынь», Лариса Дмитриевна, — это монастырь такой маленький, уединённый. Считайте, закрытая община, где монахи и молятся, и трудятся сами, подальше от лишних глаз.

— Да, малую обитель! — подхватил Гавриил, и его лицо оживилось. Он даже слегка привстал со стула, увлечённый идеей. — Чтобы я был не один, чтобы я мог призвать сюда своих братьев по духу. Мы сами станем обрабатывать эту землю, своими руками, без принуждения мужиков. Чтобы это была община равных, прикрытая монастырским уставом. За стенами обители нам будет куда проще выжить и делом показать правду, чем в обычном приходе.

— А… — я быстро сообразила, машинально постукивая пальцами по полированной поверхности стола. — Ну да. Именно это я и имела в виду. Маленький монастырь на отшибе.

— А ведь это, — задумчиво произнесла Груня, — может сработать! Если мы посвятим пустынь чудесному спасению Государя Императора, то ни один чиновник в Саратове не рискнёт сунуть туда нос.

Отец Гавриил приоткрыл рот, поражённый тем, что мы говорим вот так, открыто. Но теперь, когда всё было сказано, можно было не бояться. И верить…

— Так вы… вы правда дадите землю под обитель? — выдохнул он. — Для… таких, как я?

— Дам, — кивнула я. — Только уговор: мы занимаемся эволюцией, а не революцией. Вы учите мужиков быть хозяевами своей жизни, а я даю вам и им возможность жить по-другому. Идёт?

— Идёт… — выдохнул отец Гавриил.

Груня подошла к столу.

— Пустынь — дело хорошее, батюшка, — проговорила она. — Только вы, когда своих братьев вызывать станете, список составьте. И не просто имён, а кто из них