Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

рамы. Пока губерния утопала в сугробах, у нас под стеклом зеленели шпинат и петрушка. Брат шутил, что его лавка станет единственным местом в городе, где зимой пахнет весной. Теперь каждое утро в Саратов отправлялись не только сыры и молоко, но и бехтеревские овощи.

Зимой отдыхать не пришлось: мы готовились к новому сезону. Когда пришло письмо от Бориса — его отец был тяжело болен и настаивал перенести помолвку на май 1881 года, сразу после получения диплома, — я испытала смешанные чувства. С одной стороны, я скучала по Борису и с нетерпением ждала дня, когда мы сможем быть вместе. С другой — весна была самой горячей порой, а подготовка к помолвке, которую Александр Илларионович решил провести в моём поместье, свалилась как снег на голову. Если бы мой будущий свекор не настаивал, я, пожалуй, отказалась бы от такой чести.

Больше двух месяцев, с середины марта до конца мая, я спала не больше пяти шести часов в день. И только когда Борис приехал помочь после сдачи экзаменов и взял на себя последние приготовления к помолвке, я наконец смогла выспаться перед самым важным днём в своей жизни.

ГЛАВА 104

Утро началось с Саши. Она влетела в мою комнату, взволнованная без меры, и бесцеремонно затрясла меня за плечи:

— Лариса! Лариса! Проснись!

— Что случилось? — прохрипела я, не открывая глаз.

За эти три года жизни в самой гуще событий моя психика адаптировалась — я была готова ко всему. Например, к прыщу, выскочившему на носу Саши, который надо было срочно замаскировать перед тем, как идти на службу. А то вдруг повзрослевшие ученики увидят, что директриса их школы сама ещё совсем ребёнок?

Саше сейчас было семнадцать, а Петрушке, её любимцу, почти тринадцать. Выглядели эти двое как ровесники, и Саша в последнее время очень болезненно стала относиться к своему возрасту.

Или к тому, что по недосмотру скотник накормил коз заплесневевшим колобом: половина стада получила расстройство пищеварения и перестала давать молоко. Тогда, несмотря на все старания Варвары, от воспаления рубца сдохли две самые удойные козы, а остальные вернулись к полноценным удоям только после следующего окота.

Я готова была прибить несчастного скотника — он перепугался настолько, что смотрел на меня с первобытным ужасом, готовясь к самому страшному наказанию. К счастью, он оказался не виноват: выяснилось, что поставщик подмешал к свежему жмыху прошлогодний, и парнишка просто не смог бы сразу выявить брак, открыв мешок с кормом.

Я подумывала судиться с владельцем маслобойки, продавшим мне колоб, но по совету Груни поступила иначе. В суде мне пришлось бы доказывать, что корм приехал ко мне испорченным, а не испортился уже при хранении — в нынешних условиях это почти недоказуемо. Тогда я просто опозорила негодяя на всю губернию, и его маслобойка закрылась прошлой осенью.

Всё же у меня после регулярных публикаций в губернской газете об успехах на поприще сельского хозяйства сама собой образовалась репутация знающего человека, почти эксперта. Теперь колоб мне возили из немецкой усадьбы — помог Ганс, тот самый подмастерье, который учил моих мужиков ремонтировать технику. Они до сих пор дружили со Степаном, который в моём хозяйстве числился главным инженером.

В общем, когда Саша вломилась ко мне в комнату, я была готова ко всему — но не к тому, что произошло. Она села на мою кровать и заревела, причитая, что сегодня приедет «Он», а она не знает, как он к ней относится.

Я проснулась мгновенно. Вскочила и, вытаращив глаза, спросила слегка истеричным тоном:

— Он?!

Какой ещё «он»?! Саше всего семнадцать! Она сама ещё совсем ребёнок! Какой у неё вообще может быть «он»? Мы тут живём безвылазно в деревне! Где она вообще могла встретить этого «его»?!

Наверное, что-то из этого я выпалила вслух, потому что Саша застонала:

— Я же тебе говорила!

— Не было такого! — тут же открестилась я. Никогда, ни разу я не слышала от Саши ни про какие знакомства с мужчинами. Я вообще думала, что в её голове нет никого, кроме учеников.

Если уж и был какой-то кандидат на роль «него», то я заподозрила бы Петрушку — он смотрел на мою сестру глазами первой влюблённости. Но это не мог быть Петрушка: он всегда рядом и не приедет завтра.

— Говорила! — уверенно заявила сестра. — И ещё зимой попросила у тебя разрешения пригласить его на твою помолвку. Ты разве не помнишь?!

Мне стало дурно. Разум, подстёгнутый стрессом, резко выдал память о событии, которое промелькнуло среди прочих дел так быстро и незаметно.

— На мою помолвку?! — переспросила я, чувствуя, как засосало под ложечкой. Теперь то я знала: единственный человек, за которого просила Саша, — это Ульянов Илья Николаевич. Она до сих пор переписывалась с семьёй Ульяновых и очень хотела, чтобы Илья Николаевич увидел её школу и оценил её успехи. — А тебе не кажется, дорогая, что он слишком стар для тебя?!

— Мне кажется, — всхлипнула Саша, — он слишком молод. И не понимает, как я к нему отношусь…

И вот тут у меня случился когнитивный диссонанс, проще говоря — умственный ступор.

— Илья Николаевич слишком молод? — пробормотала я.

Саша вскочила с кровати и всплеснула руками. Она уже не плакала — она злилась:

— Ну вот как с тобой разговаривать, сестрица?! Ты вообще хоть что-нибудь замечаешь вокруг себя?! Или твои козы и крестьяне для тебя важнее, чем я или чем Алёша?! Ты совсем не видишь нас с братом и наши проблемы!

Она рванула прочь. Но я не могла её отпустить — только не сейчас. Поэтому слетела с кровати и поймала рыдающую сестру прямо у порога. Обняла, прижала к себе силой, Саша хотела вырваться и сбежать.

— Прости, — прошептала я. — Я не хотела тебя обидеть. Ни тебя, ни Алёшу. Вы самое дорогое, что у меня есть.

Саша всхлипнула и перестала вырываться, прижавшись ко мне.

— Расскажи про него, — попросила я. — Обещаю, что сейчас я выслушаю тебя и ничего не забуду…

Сестра кивнула:

— Ты его видела… Помнишь, мы ездили в Симбирск? Мы тогда весь вечер болтали с Сашей, а потом начали переписываться. Я рассказала ему о том, как мы надували шары с помощью цинковых опилок и серной кислоты. Он мне говорил о своих экспериментах. И знаешь, он знает столько, как будто бы