Читать книгу - "Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер"

Марго вздохнула было с облегчением, но, увидев Ленкино лицо, поняла, что все плохо, очень плохо, и поперхнулась посреди вздоха. Впрочем, лицо Ленка тут же сделала правильное, умеренно-бодрое и очень авторитетное, присела на краешек материной кровати, объяснила, что врач подобрал ей новые таблетки, очень хорошие, импортные. Не всегда в аптеке бывают, но она непременно их для матери раздобудет, и если пить их регулярно, не забывать, три раза в день, после еды, то все наладится. Говорила она привычно уверенным докторским тоном, смотрела прямо и открыто, если бы Марго не знала ее так хорошо, она бы тоже поверила в эти рассказы.

Через три недели мать отпустили домой. Марго вызвала такси, вдвоем с приехавшей Ленкой они довезли мать до дома, накормили и уложили отдыхать. Марго поставила чайник, Ленка открыла форточку, затянулась глубоко.

– Тебе ж нельзя, – сказала Марго, глядя на Ленкин силуэт на фоне окна, напоминающий большую стильную букву В.

– Мне и нервничать нельзя, что ж теперь.

– Сколько? – спросила Марго.

– Откуда я знаю, – огрызнулась Ленка, – это ж не математика. Может, и пять лет, а может…

Марго разлила по стаканам густой крепкий чай, достала хлеб, сыр. В холодильнике было непривычно пусто.

– Лучше бы тебе пожить здесь, – сказала Ленка. – Не надо ее в таком состоянии одну оставлять.

– Я давно уже думаю, – вздохнула Марго. – Но Глеб.

– А что Глеб? Нормальный мужик, поймет. Или съезжайтесь. Хочешь, я тетю Тоню уговорю?

Марго вздохнула. Съезжаться не хотела не только мать, но и она сама. Пока они с Глебом жили вдвоем, без детей, без матери, было что-то зыбкое, неустойчивое, непостоянное в такой жизни, и это непостоянство, незавершенность отношений, это отсутствие клетки, о которой время от времени упоминали почти все ее замужние знакомые, Марго нравилось. Казалось, если вдруг что-то сломается и станет совсем невмоготу, можно просто встать и уйти. Ничего не ломалось, но ничего и не клеилось, и мать, материнская квартира были ее отдушиной, ее глотком свободы. Хотя если бы спросили ее, какой свободы, от чего, – она бы не смогла сказать. Ни мать, ни Глеб не знали ее тайны, но матери было все равно, если бы узнала, она бы только вздохнула и сказала: «Непутевая ты». Что сказал бы Глеб, с удовольствием сообщавший друзьям и знакомым: «Моя жена писатель», Марго не представляла.

Месяц назад ее рассказ напечатали в «Урале». Два года она думала, надеялась, верила: как только удастся напечатать что-то еще, все пройдет, наваждение кончится, она перестанет ощущать себя воровкой и самозванкой. Но рассказ вышел, и ничего не изменилось. Это было как пятно на блузке, даже если отстирать и оно исчезнет, станет незаметным, все равно помнишь, что когда-то оно было там, и чувствуешь его, и смотришь на всех вокруг подозрительным взглядом – а вдруг они тоже его замечают.

Ленка, единственная, которой она все рассказала, спросила ее как-то:

– А если бы ты встретила эту девочку? То есть она бы уже не девочка была, конечно, но вот ты ее встретила, и она тебе все рассказала, и ты эту свою повесть написала. С ее слов. Ты бы тогда тоже так изводилась?

– Конечно, нет, – сказала Марго. – Это было бы совсем другое.

– Почему? – удивилась Ленка.

«Потому что тогда это были бы мои слова», – хотела сказать Марго, но промолчала.

– Лен, – позвала мать из комнаты, – покажи сыночка, своих внуков нет, хоть на чужих гляну.

Ленка захлопнула форточку, достала из сумочки нарезанную палочками морковку, бросила в рот две палочки, крикнула:

– Иду, тетя Тоня, бегу.

– Костя-то твой прямо красавец, – сказала мать, далеко отставив руку с фотографией.

– Ну уж, – засмеялась довольная Ленка. – Все дети красивые.

– А костюмчик-то какой, загляденье просто.

– Это ж Рита из Москвы ему привезла. И ботиночки, вот, видите?

– Вижу, – вздохнула мать. – Я все вижу. Хоть бы ты ее вразумила, Лен. Так ведь и умру, внуков не дождусь.

– Я ее вразумлю, – пообещала Ленка. – Я с ней, тетя Тоня, так поговорю, она вам тройню заделает.

Мать улыбнулась слабо, сказала, что хочет есть. Марго побежала на кухню варить кашу. Ленка умчалась на вокзал, чтобы успеть на последнюю электричку, мать задремала. Марго ушла к себе. В комнате на столе стояла жестяная коробка с надписью «С Новым 1956 годом!», и Марго сделалось стыдно. Прошло уже три месяца, но материна болезнь, звонки со студии, рассказы в «Урале» отодвинули и заслонили историю с Марцинкевичем. Мария Тихоновна не звонила, Игорь тоже не объявлялся, и было ощущение, что никому это не надо, правда никому не нужна. И было страшно, очень страшно. Как сказать Игорю, что его дед расстрелял всю ее семью, – а сомнений в том, что это был именно тот Марцинкевич, у нее почти не осталось? И нужно ли ему говорить? А если не нужно, тогда зачем это все?

Она взяла коробку, подцепила ногтем тугую крышку. Три месяца назад, едва выйдя из дома Марии Тихоновны, она открыла коробку, быстро перебрала бумаги, профсоюзного билета с фотографией не увидела и разочарованно коробку закрыла. Теперь она решила проверить еще раз, вытряхнула коробку на кровать, осторожно разложила старые пожелтевшие листы. Свидетельство о рождении Марцинкевича Григория Казимировича. Зеленоватый листок, выцветшие фиолетовые чернила. Грамота от треугольника колхоза Марцинкевичу Григору, ученику 7-го класса, за хорошее и добросовестное отношение к делу в области уборки урожая. Еще одна грамота за подлинно самоотверженное участие и проявленный энтузиазм. Портреты Ленина, Маркса, Сталина, смешная черная рамка с виньетками. Марго вспомнила угрюмого, молчаливого деда Гришу. Это его украденная жизнь лежала перед ней на покрывале. Можно попросить у Марии Тихоновны разрешения и вернуть ему документы, отправить Софье Ивановне, она передаст. Раза три-четыре в год, по праздникам, она отправляла открытки и Янковским, и Маломедовой, и Софье Ивановне. Подарить им книжку она не решилась, послала только Лиде, которая ответила восторженным письмом и пообещала, в очередной раз, приехать в гости.

Отложив грамоты, она достала со дна коробки самодельный, склеенный из двух тетрадных листов конверт, вытащила из него старый, чрезвычайно потрепанный и засаленный блокнот, открыла, перелистала. Внутри блокнота лежал профсоюзный билет, тоненькая, в четыре страницы всего книжечка в коленкоровом твердом переплете. Марго достала из стола папку с белорусскими материалами, вытащила фотографию с портретом Бабарыко, положила на кровать рядом с билетом и минуты три сидела и смотрела на разложенные на одеяле бумаги. Потом решилась, открыла профсоюзный билет. Фотография была крошечная, старая, мутная, выцветшая, и все же сомнений не было – узкие губы, узкий лоб, крупные острые уши, и взгляд,