Читать книгу - "Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер"

пол возле батареи и долго сидела, глядя на выцветшие узоры старого линолеума. Батарея впивалась ей в спину, резала ее на части, но ни встать, ни отодвинуться не было сил.

Четыре года назад, когда мать все рассказала ей и она начала распутывать, разматывать клубок собственной жизни, казалось, что стоит только распутать, размотать, и жизнь снова придет в равновесие, станет ясной и понятной. Казалось, разобравшись во всем до конца, она с легкостью сможет решить, кем ей быть и как жить.

Клубок размотался. Она знала, как жили ее родители, знала, где жили и как познакомились, знала, как погибли, когда и почему. Она помнила мамин голос, знала наизусть колыбельную, которую пела ей мама. Воспоминания, письма и фотографии – все то, что обычно связывает человека с семьей, делает его частью рода, – все это было у нее, но ощущение жизни над пропастью, над пустотой меж берегов, не уходило, напротив, делалось все сильнее, и ни один берег не был своим.

Мысль, что кольца, серьги, браслеты до сих пор лежат в земле спрятанные, зарытые палачом, мешала думать, мешала дышать. Хотелось все бросить и уехать в Белоруссию, найти в лесу тайники, сдать в музей или в архив или раздать потомкам, если они остались, эти потомки. Но ехать было нельзя, держала мать, держал Глеб. Еще держал страх, что она сама окажется таким потомком, раскопает в лесу бабушкины серьги или дедушкино обручальное кольцо.

III

Люська заглянула в хранилище, поджала губы, но ничего не сказала, ушла. Права, на работе надо работать. На работе надо работать, дома надо делать домашние дела, заботиться о близких, на праздники надо покупать подарки и накрывать на стол. И почему-то вся эта суета – подарки, стирки, работа – кажется всем важнее того, что происходит с человеком внутри. Человека судят по делам, просто потому что дела заметны, их легко сравнивать, выстраивать вершителей этих дел в иерархическом порядке, чтобы идущие впереди могли гордиться, а идущие сзади знали, куда идти. А если она не хочет туда идти?

Она поднялась, села за стол и принялась подклеивать старые книги. Монотонная эта работа вроде и не занимала голову, но требовала точности и аккуратности, а посему не оставляла места для посторонних размышлений. Четыре часа спустя она расставила отремонтированные книги по полкам и пошла домой, выйдя через черный ход, чтобы ни с кем не говорить и ничего не объяснять. Перед уходом она позвонила матери, выяснила, что Глеб уже там. По дороге зашла в кооперативный магазин, купила ветчины и сыра – Глеба надо было чем-то кормить.

Дома она застала картину настолько идиллическую, что ей стало смешно. Глеб, повязавшись материным старым фартуком, готовил ужин. Мать сидела в своем любимом углу, пила чай и давала ему указания:

– Помельче, помельче кроши. Теперь посоли. Огонь убавь.

Жареная картошка получилась отменная, на ветчину мать покосилась, но кусочек взяла, съела, жмурясь от удовольствия, и Марго опять, в который уж раз за сегодняшний день, стало нестерпимо жалко ее.

Вымыв посуду и смахнув крошки со стола, Марго сказала:

– Значит, так. Мама, тебе после больницы одной оставаться нельзя. Нужно съезжаться, но это займет время. Пока что или ты переедешь к нам, или мы переезжаем к тебе, как тебе удобнее. Я перейду работать во вторую смену, буду с тобой по утрам. Глеб постарается возвращаться не поздно. Через месяц-другой ты окрепнешь, там снова поговорим.

– Не поеду я никуда, и не нужен мне никто, – фыркнула мать. – Вот еще выдумала тоже.

– А как же твои встречи с читателями, все это? – спросил Глеб.

– Не так уж их много, этих встреч, можно сделать перерыв.

Он пожал плечами, явно не соглашаясь, но говорить ничего не стал.

– Значит, все, живем здесь, – решила Марго.

Ночевать остались у матери. Ночью, ворочаясь в спальнике на полу – на кресле они вдвоем не помещались, – Глеб предложил:

– Может, лучше сиделку наймем?

– Лучше, – сказала Марго. – Есть только три небольших препятствия: где взять сиделку, где взять на нее денег и как убедить ма… Подожди, Глеб, ты гений.

– Да? – удивился он.

– Женя же есть. Женя Гохберг. Можно попросить Женю Гохберг. Заплатить, конечно, и потом, она сможет жить здесь. Мать ее давно звала, она все стеснялась, а теперь такая причина убедительная.

С этим под утро и уснули.

Женя согласилась на удивление легко, но решительно отказалась брать деньги. После долгих уговоров сошлись на том, что, ничего не получая, она ничего и не платит, все домашние расходы, включая всю еду, оплачивает Марго. Марго же сидит с матерью с утра, приходит к семи, чтобы отпустить Женю на занятия, уходит в час на работу, в надежде, что к двум уже вернется Женя. В те дни, когда у Жени были занятия после обеда, Глеб, работавший недалеко, обещал забегать, посматривать.

Все складывалось удачно, лучше некуда, и все-таки у нее было тяжело на душе. Каждое утро, открывая двери, она задерживала дыхание и выдыхала только тогда, когда мать, спавшая очень чутко, откликалась: «Это ты, Рит?» Но прошел месяц, второй, врачи на регулярных осмотрах мать хвалили, да и сама Марго видела, что мать постепенно возвращается в прежнее свое ворчливо-деятельное состояние и ведет с Женей борьбу за каждую вымытую тарелку и подметенную половицу. И все же, когда Глеб заговорил об отпуске, Марго не сомневалась: он должен ехать один. Он давно мечтал об этом походе, Алтай – очень красивые места, это его первый четырехтысячник, надо ехать. А она свое наверстает, когда-нибудь.

В середине июня Глеб уехал. Женя сдавала сессию, ночевала в общежитии, и Марго перебралась к матери. Терпеливо выслушивала рассуждения о том, что мужика нельзя отпускать одного, а семья без детей – не семья, варила обеды, мыла полы, ходила на работу. По Глебу она совсем не скучала, и это было неправильно, но поделать с этим она ничего не могла. Думала она большей частью об истории с родителями, которую аккуратно, хронологически, только известные имена, события и даты, записала в специально купленную общую тетрадь. Думала о том, что надо бы вернуть коробку Марии Тихоновне и поговорить с Игорем; о том, что надо съездить в Белоруссию; о том, что новый цикл рассказов продвигается плохо, а новая повесть заброшена и дальше первой главы так и не сдвинулась, – о чем угодно, только не о Глебе. Спала она плохо, полночи ворочалась, прислушиваясь к материному дыханию, стараясь не пропустить момент, когда мать посреди ночи отправится в