Читать книгу - "Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер"

– И еще. Скажешь ему, мол, хочу повидаться. Я уж немолодая, старая я. Пока вроде на здоровье не жалуюсь, а завтра – кто его знает. Один внук у меня, неужто не повидаюсь, прежде чем помру.

– Я передам.

Женщина встала, ушла в угол, к тумбочке, покрытой кружевной белой салфеткой, присела, засунула руку за тумбочку, долго возилась, чем-то скрипела и щелкала, а когда повернулась к Марго, в руках у нее была жестяная коробка с белой выпуклой надписью «С Новым 1956 годом!» на светлом голубом фоне. Под надписью был изображен утопающий в снегу Кремль.

– Смотри, все верни, – строго сказал женщина. – И коробку тоже верни, она мне памятная, мне ее Толик подарил.

Марго открыла коробку, посмотрела на лежащие внутри желтые от времени бумаги, спросила:

– А фотографий нет?

– Там вроде билет его профсоюзный. Я туда опосля сложила, они не взяли чего-то. А так-то нет, не любил он это дело, фотографироваться, прям страсть как не любил.

– Спасибо вам, – вставая, поблагодарила Марго.

– Не для тебя стараюсь. Как думаешь, придет ко мне Игорь?

– Я попытаюсь его уговорить.

– Попытаюсь, – грустно повторила женщина. – Эх, ты.

Глава 9

I

– И какой прогноз? – спросила Марго.

– Трудно сказать, – уклончиво ответил врач.

– Значит, плохой.

– Вовсе не значит, – рассердился он. – Ишемическая болезнь – это еще не смертный приговор. Правильно питаться, не забывать о физических нагрузках, регулярно принимать лекарства, регулярно обследоваться, избегать стрессов и сильных эмоций – и ваша мама вполне может дожить до ста.

Марго вздохнула. «Я же волнуюсь» была любимая фраза матери и любимое ее состояние.

– У вас есть еще вопросы? – поинтересовался врач.

Марго поблагодарила, попрощалась, вышла в коридор. Мать сидела на стуле, смотрела в пустую стену напротив, такая маленькая, несчастная, одинокая, что у Марго у самой защемило сердце.

– Ну, – спросила мать, заметив ее, – cколько мне осталось?

– Миллион лет и еще сто в придачу, – сказала Марго.

– Все шутишь. Мне бы до внуков дожить, хоть поглядеть на них одним глазком. Вот скажи мне, чего вы тянете? Квартира есть, работа есть, чего ждать-то?

– Мама, в который раз: детей надо заводить не тогда, когда есть квартира и зарплата, а когда ты к этому готов.

– И чем же ты не готова?

Марго промолчала. Правду сказать было нельзя, особенно сейчас, когда нужно избегать сильных эмоций, а придумать другую убедительную причину у нее никак не получалось.

– Эгоистка ты, – вздохнула мать. – Думаешь, не вижу я, что все из-за тебя. Глеба мне жалко, такой отец хороший был бы.

– Мам, пошли, – сдерживаясь из последних сил, попросила Марго. – Мне еще на работу надо успеть, там новые книги привезли.

– Новые книги, новые книги, – передразнила мать. – Одни книжки на уме. И как только Глеб тебя терпит.

– Видишь, отпускают тебя из больницы, – меняя тему, сказала Марго. – А ты говорила – не выйду, не выйду.

– Что врач сказал-то?

– Сказал: лекарства принимать, гулять каждый день, питаться правильно.

– Это как это правильно?

– Соленого и сладкого не есть. Мяса всякого поменьше, рыбы и овощей побольше. Жареного нельзя, лучше тушеное. Бульон из костей тоже нельзя.

– Так по карточкам дают одни кости, – расстроилась мать.

– На базаре купим.

– С моей-то пенсии?

– С моей зарплаты, – сердито сказала Марго. – Мы уже говорили об этом, мам. Ты мне нужна, живая и по возможности здоровая, и это важнее любых денег.

– У тебя тоже лишнего нет.

– У меня будет, – решившись, сказала Марго. – Мне на днях человек один звонил из Белоруссии. Сказал: фильм хотят снимать по моей книге.

– Фильм! – ахнула мать.

«Избегать эмоций» вспомнила Марго, сказала торопливо:

– Ну фильм, не в Москве же, в Белоруссии.

– Все равно, – возразила мать, глядя на нее со странной смесью недоверия и почтения.

– Главное – деньги будут, и ты это выбрось из головы.

Она довезла мать до дома, накормила обедом и уложила на диван отдыхать. Всю дорогу мать расспрашивала о фильме, кто будет снимать, кто будет играть. Жалела, что все главные герои подростки и для известных актеров серьезных ролей нет. Наконец, она угомонилась, и Марго отправилась на работу. Люська уже ждала ее, закричала, даже не дав Марго расстегнуть дубленку:

– Ну, рассказывай.

– Ишемическая болезнь, – сказала Марго.

– Да я не про… – начала Люська, но на середине фразы замолчала, пошла неровным, темным румянцем, прошептала:

– Извини.

– Да ладно, – сказала Марго, – ты мою мать вообще видела когда-нибудь?

– На выпускном вроде видела, – неуверенно пробормотала Люська и выжидающе замолчала.

– Нечего рассказывать, Люсь. Позвонил какой-то мужик, назвался режиссером, с «Беларусьфильма», то ли Кравчук, то ли Ткачук, так слышно было плохо, не разобрать. Сказал, что хочет снимать фильм по книге. Спросил, есть ли у меня опыт написания сценариев. Я сказала – нет.

– Надо было сказать, что есть, – рассердилась Люська. – Учишь тебя, учишь.

– Люсь, ну скажу я, что есть, а он спросит – какой.

– А ты скажешь – для самодеятельной киностудии. А потом сядешь и накатаешь.

– Нет, – решительно сказала Марго, – врать я больше не буду. Вранья в моей жизни и без того достаточно.

– Какого вранья? – быстро спросила Люська, и остренькое лисье личико ее словно бы вытянулось в сторону Марго.

– Всякого. Например, того не пиши, сего не пиши, о том не вздумай, о сем не смей.

– А, это, – равнодушно протянула Люська. – Это не вранье, это искусство обходить преграды. Нет, ты можешь, конечно, лбом об стенку. Ты уже пробовала один раз. Лоб разбила, стенку не пробила. Я тебя уважаю, конечно, за смелость, очень уважаю. Но пользы-то – пшик.

На четвертом курсе Марго и Надю Кудрявцеву, тихую, спокойную, замкнутую девочку из крошечного сибирского городка, название которого Марго все время забывала, послали на пианинную фабрику, писать очерк о передовиках производства. Фабрика была маленькая, старенькая, дореволюционная еще, и работали на ней большей частью пожилые – так и хотелось сказать дореволюционные – люди. Каждое утро, оказавшись на крошечном фабричном дворе, окруженном разноцветными, приземистыми корпусами цехов, заполненном запахами свежей стружки и терпким, щекочущим запахом лака, дробным постукиванием молотков и протяжными звуками натягиваемых струн, Марго вспоминала Гиляровского, и писать хотелось так же, как он, – сочно, густо, ярко. Но Гиляровских зарисовок от нее не ждали, а ждали, как сказал замдекана, отвечающий за практику, взвешенного очерка с живым портретом передовика, подлинно советского человека.

Главным передовиком на фабрике был Толоконников Николай Михеевич, натяжчик струн. Его портрет был первым в галерее на проходной, и, хотя все семь портретов были одинакового размера и стояли на