Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

шасси, плавно убирает газ и задаёт пропеллерам крейсерскую скорость. Скоро полоса превращается в еле заметную черточку за ним.

— Обратный курс — 185 градусов. В случае проблем, если собьётесь с курса во Франции или при нехватке горючего, вызывайте Тамилтон на частоте С, постараемся помочь. Не забывайте о конверте Escape.

Уж этот конверт Escape! У него всегда было стремление прогуляться с ним по Парижу. Как далеко то время, когда они с Берни после возвращения из Испании за одну ночь прокутили весь аванс в счёт авторского гонорара, который Берни только что получил от своего американского издателя. И где сейчас Берни? Ему говорили, что он присоединился к войскам Леклерка, чтобы стать первым американцем, который войдёт в освобождённый Париж. Он уже представлял Берни недалеко от Порт д’Орлеан, в джипе, выписывающим зигзаги, дабы избежать огня немцев, с лейкой в одной руке, с бутылкой шампанского или бербона - в другой, уже хмельного, несущегося освободить бар дю Ритц.

— Тонио, ты рехнулся, — сказал он себе, — вернись к своему делу.

И снова память возвращает его к исчезнувшим друзьям. Почему именно он пережил их?

— Чтобы рассказать всем о них, — объяснил ему однажды старый пилот Линии, в то время как некоторые упрекали его в том, что он исказил их одиссею.

— Знаешь, малыш, пусть они тебя критикуют, но благодаря тебе нас не забудут. Узнают, что мы сделали. Благодаря тебе, наши мёртвые не умрут понапрасну, так как они не будут забыты. Ты остаёшься, чтобы свидетельствовать. Ты должен пережить нас, чтобы рассказать нашу историю, сделать из неё легенду, в которой будут и наши недостатки, и кое-какие из наших достоинств.

Впереди море, над ним чайки с их противной манией разбиваться о кокпит и покрывать его кровью и перьями. Средиземное море расстилает перед ним широкий серебряный ковёр, обрамлённый небольшими волнами. Метеосводка хорошая, видимость отличная. Редкие облака то тут, то там вовсе не загромождают лазурь. Им с трудом удаётся нарисовать несколько лиц, деформированных воображением землян. Небо — мощное индиго, подчеркнутое изумрудной полоской вдали, там, кажется, кончается море.

Неужели после войны, ведь будет же что-нибудь после войны, он сможет свыкнуться с коррумпированными полковниками, с самопровозглашёнными «сопротивленцами», которые уже сегодня плетут повсюду интриги, с людьми в странных униформах, которые возникают быстрее, чем пена появляется в медном котле, в котором его дорогая Флорентина варила варенье из слив и чёрных вишен.

— Вам повезло быть в Нью-Йорке в то время, как мы так страдали. Мы рисковали всем, чтобы Франция возродилась с честью, пока Вы спокойно пребывали там, с другой стороны Атлантики, вдали от немецких бомбардировок. Никто не мог выдать Вас Гестапо. Согласитесь, гораздо приятней быть приглашённым на виски на 5 авеню, чем пойти выпить чаю в гестапо на улице Лористон. Вам не понять, Вы не знаете, что значит короткая фраза, которую шепчут на ухо: такого-то взяли, такого-то расстреляли, такого-то депортировали, пытали.

Как объяснить, как рассказать им о том, что ожидало нас? Сгореть живьём при посадке, погибнуть под обломками своего самолёта, видеть, как твой аппарат охватывает пламя и с ужасом обнаружить, что направляющие кокпита блокированы, что тебе осталось жить пять, четыре, три, две секунды. И зачем рассказывать им об этом? Разве поймут, что значило на войне слово «флак»? Все лики войны ужасны. И это не только безымянная атака с примкнутыми штыками, когда тысячи человек устремляются друг на друга, спотыкаясь на кочках, сгибаясь, чтобы избежать огня пулемётов, вопя, чтобы обмануть страх. Ещё нужно уметь резким движением перерезать горло часовому на ранней зорьке, чтобы не смог поднять тревогу. И ведь никто за тебя не совершит и не повторит многократно с омерзением то, что ты должен сделать при каждом задании, когда тебя пронзает жало страха, парализует волю, и всё это надо тут же повторить, мобилизуя всю внутреннюю энергию, все моральные резервы, чтобы выполнить задание.

Самой трудной при возвращении из каждого полёта была возможность снова оказаться среди людей, которые продолжали жить, как если бы ничего не случилось: шли в кино, слушали музыку, пили, любили, курили, не задавались вопросом, будут ли они ещё живы завтра, обсуждали и комментировали новости, сообщаемые по радио, рассуждали о том, что следовало или не следовало делать.

Его тошнило при мысли о том, что надо будет снова погрузиться в это болото. Неужели придётся возобновить турне, рекламируя заслуги авиакомпании, сразу после окончания парадов, когда будет приведена в порядок униформа, будут свёрнуты знамёна, открыты памятники погибшим? Смог ли он сохранить хотя бы часть своих иллюзий, вырвавшись из мерзкой чумной среды этих подхалимов, торгашей и ненавистников, которые отравляли атмосферу в Алжире, в Париже, как они уже отравили его жизнь в Нью-Йорке?

В это утро он одевался, уделяя особое внимание своему телу: ведь оно должно было послужить ему в последний раз, повести к его звезде. Сколько раз он кормил, мыл, обсушивал своё тело? Сколько раз он его укачивал, сколько раз предавал? Он уже и не помнит... После падения, случившегося когда-то, его мучают неожиданные приступы боли. Здравый разум всегда при нём, но тело уже не повинуется. Боль в руке напоминает о том, что он по-прежнему здесь, что он не может расстаться с ней, как нельзя покинуть своего брата, друга, мать. Все мы члены единого тела, хотя его дух вне нас и повсюду, одна и та же кровь питает мысли, страсти, мечты — все разные, но всегда разделённые. Он часть команды, но должен покинуть её, чтобы присоединиться к своим предшественникам, уже нашедшим свою звезду. Где вы, Архангел, Анри, Марсель? На какой звезде нашли убежище? Вы вместе навсегда, или каждый на своей планете, и наносите визиты друг к другу на ковре-самолёте?

Антуан улыбается, представив себе Архангела, наносящего визит Месье с Претензиями. Или дорогого Леона, распевающего неприличную песенку, способную разбудить весь мир ханжей. Иногда после бритья он рассматривал себя в зеркало. Он не был уверен, он ли это? Был ли это тот образ, который сопровождал его и по которому большинство людей судили о нём, уважали или ненавидели? Было ли это отражение его самого или тень малыша, исчезнувшего, когда шум оружия заставил его покинуть свой большой парк? Разве мог он измениться, если ничего не изменилось вокруг него: солнце также садится, деревья желтеют, безвременники, украшающие осенью зелёные волны лужаек, прикорнули под ветвями сосен.

Его брат Франсуа уже давно покинул своё тело.