Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

не было страшно. Мой папа не хотел, чтобы я боялся. Потом со мной был мой плюшевый медвежонок. Но когда все встали, кроме папы и мамы, я не нашёл моего медвежонка.

— Ты же знаешь, что нельзя нарисовать музыку.

— Мне сказали, что ты можешь нарисовать что угодно словами.

Маленькая физиономия нахмурилась. И взгляд тоже слегка помрачнел. Он уже не смотрит на Антуана со спокойствием, свойственным детской душе. Легкая грусть охватывает его глаза, чей океанский цвет омрачается волнами водяной пыли, поднятой человеческой глупостью.

— Если нарисуешь мне музыку, я скажу тебе свой секрет.

— Согласен, но ты не обязан рассказывать мне свой секрет. У тебя есть бумага?

Широкая улыбка появилась на его лице. Волна счастья заставляет блестеть взгляд, который тонны печали могли затуманить так легко.

— О, да. У меня есть даже цветные карандаши. Дама дала мне цветные карандаши.

Малыш вынимает из кармана скомканный клочок бумаги. Из другого он вынимает шарик из ткани, возможно, носовой платок, из которого он извлекает свои сокровища: три маленьких цветных карандаша, хорошо заточенных.

— Я приготовил их для тебя.

— Садись сюда. Как тебя звать?

— Антуан, но все зовут меня Тонио.

— Как мне тебя называть?

— Антуан. Папа и мама называли меня Тонио. Я не хочу, чтобы меня называли, как меня называли мама и папа. Только они имеют на это право.

— Какую музыку тебе нарисовать?

— Ту, что слышал на улицах Парижа.

— Где ты жил в Париже?

— Рядом с булочной, но там больше не было хлеба. Возьми мою бумагу. Рисуй хорошо, я могу дать тебе только этот клочок бумаги.

Он берёт драгоценный кусок бумаги, и посередине её появляются яркие пятна, которые сталкиваются и ударяются со страшным грохотом. Под каждой световой рощицей более тёмное пятно кажется светло-охровым взрывом духовых. С левой стороны, в лазурь поднимается длинная голубоватая, слегка назойливая полоса, нарисованная холодноватыми красками кларнета. Ромбики, усеянные жемчугами, нефритами и тёмно-красным кварцем, сливаются в мелодичной песне. В этом цветном хаосе появляются два силуэта, они то расходятся, то сближаются, то растворяются друг в друге. Ниже, маленькое пятно цвета липы кружится, медленно падая на землю, под нескончаемый шёпот песни струнных. Слышна и более лихая музыка, сотворённая из мундиров солдат сказочной гвардии, чьи кони сверкают в тяжёлых вздохах труб. С каждой стороны улицы, обозначенной всем оркестром, пузатые контрабасы образуют портики оссмановских зданий. Под прозрачный голос крыши бегут к горизонту. Перламутровые жемчужины поперечной флейты подхватывают голос, уносятся вперёд и снова возвращаются с проливным дождём, бьющим по кровле, откликаясь на призыв цинковых крыш к водосточным трубам, а затем ниспадают в более торжественное вибрато фагота воды, текущей к водостокам. Голос варьирует тему флейты, которую гобой подхватывает на полтона ниже. Краски сплачиваются в крещендо, во всё более тёплые тона, в то время как их фон омрачается остатками дождя, бьющего по булыжникам. Несколько контрастных оттенков грациозно диссонируют и раскрашивают покрытие шоссе, отражая свет уличных фонарей.

— Ты нарисовал мою маму. Я узнал её. Она пела мне песни, когда я был болен. Мне нравилось болеть.

Карандаши гравируют, словно резцом, текстуру рисунка, уплотняют краску, как бы цементируя её, воссоздавая нервное волнение, которое оживляет большие бульвары, их террасы. Они связывают в единое целое колоритные краски деревянных духовых и медных. Ветви каштанов выписывают в гармонию красок, которые их одевают, призывы рожков и деревянных духовых. За ними следует глухой звук струнных, в центре которых возникает ослепительная белизна трубы. Магия её тональности мгновенно отзывается на всём полотне. Но в шумах улицы оркестр, язвительный, сливающийся с перекличкой клаксонов, наполняет своими радостными красками всё вокруг. Тонкая палитра додекафонии совпадает с песней медных, которая удаляется, унося с собой желания двух людей, мечтающих о встрече. Потерянные в этом шуме, они теперь всего лишь две точки, затерянные в толпе. Цветовая гамма звуков дрожит, непредсказуемая и изменчивая, подобно человеческой душе. Адажио красок приводит к долгому вибрато, оба световых луча исходят из двух статуй, украшающих фонтан.

— Почему у твоей картины нет счастливого конца?

— Всё будет хорошо. В конце концов всегда находят тех, кого любят.

— Тогда я скажу тебе свой секрет. Дама не знает его. Никто не знает. Она думает, что мой медвежонок мертв, что он не вернётся. Но это не правда. Мой медвежонок не умер. Он ожидает меня на своей звезде.

Удар ностальгии обрушивается на Антуана. Как мог этот малыш угадать то, о чём он думал? Возможно потому, что сам он навсегда останется тем самым малышом, игравшим в джунглях парка, окружавшего замок между Соной и Жюрой.

— Кем хочешь стать, когда вырастешь?

— Я стану, как и ты, пилотом и отправлюсь искать медвежонка в небе.

— Но, может быть, твой медвежонок счастлив на своей звезде? Зачем ты хочешь вернуть его на землю?

Вопрос смутил малыша.

— Это совсем не так. Я ведь несчастлив без медвежонка, как и он без меня. Я должен найти его. Найди его и попроси подождать меня!

— Откуда ты узнал, что твой медвежонок не умер?

— Потому что я был на дороге, когда самолёты напали на нас, вот тогда он улетел на небо. Все попрятались в канавах. Но я хотел сказать «здравствуйте» самолётам. Со мной был медвежонок. Самолёты рисовали ямы на дороге. Камни летели со всех сторон вокруг ям. Это было красиво. Но ямы не были правильно расположены. Лишь я стоял перед ними на дороге с медвежонком. Он не боялся. Потом я услышал, как кричит мама. И я уронил медвежонка. Мама звала меня. Она побежала ко мне, папа за ней. Ямы прошли рядом со мной и задели маму и папу. Они упали оба, один за другим. Самолёты улетели. Мама и папа больше не двигались. Прибежали люди, они взяли меня с собой. Я всё потерял, но ночью во сне я увидел моего медвежонка на его звезде. Он хотел что-то сказать мне, но я был очень далеко и не мог расслышать его. Понимаешь, я остался на земле, а он уже был там, высоко. Тогда я решил отправиться за ним, когда вырасту.

— Слушай, я снова должен уйти в небо. Обещаю, что поднимусь как можно выше, к звёздам, чтобы сказать