Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

Так называемые благонамеренные ещё раз открыли принцип козла отпущения — эту форму цинизма, которая позволяет осуждать тех, кто им мешает, подобно театрализованному представлению, позволяющему закамуфлировать их преступления, хищения, казнокрадство, позволяющему узаконить их аморальность. Таким образом, коррумпированный коллектив отмывает свою развращённость, наказывая невиновных.

И где теперь эти камни храмов, эти части целого, воспевающего красоту и изящество, освящённого разумом? Люди превратились в бесформенные булыжники и утратили свою солидарность, они не способны более творить молитву из каменных кружев, бросая вызов песне ангелов на облачной заре. Храм скоро рухнет, нет необходимости разрушать его до основания. Камни рассыпались. Дополняя друг друга, различия составляли общую силу. Они стали причиной хрупкости Храма с того момента, как культ личности потребовал их полной идентичности.

Сегодня Храм, который наша цивилизация строила день за днём, — это сумма камней, к которой и пожелали нас привести. Наш Храм перестал быть гимном, мечтой, освящённой сладострастием, наша судьба — желаемой и осуществлённой.

— Они захотели создать модель нового человека. Они установили нормы, правила, законы, чтобы вылепить сверхчеловека и исключить тех, кто не отвечает этим критериям. Но они забыли, что мы все разные, что богатство человечества идёт от наших различий, а не от подобий, что каждый камень должен найти своё место в нашем Храме. Если бы мы были все одинаковы, мы смогли бы соорудить лишь громадные анонимные параллелепипеды. Каждый из нас призван сыграть свою роль. Каждый камень необходим для всех остальных камней. Если один из них дрогнет, всё здание от этого станет более хрупким. Даже замок свода и камень, отражающий улыбку ангела, могут сыграть свою роль, если все остальные камни будут на своём месте и будут участвовать в общем устремлении. Стараться сделать всех людей одноимёнными можно только при желании создать роботы, клоны, которые отправятся на бойню, не задавая себе лишних вопросов. Равенство требует различия. Настоящий эгалитаризм — это всего лишь батард утопий, которые развратили нашу цивилизацию.

— Почему?

— Потому что в урне все бюллетени равны. Они идентичны. Каждый из нас — носитель одинаковой порции власти. Это «демократическое» выражение равенства извратило наши свободы, наше право владеть нашими различиями, использовать их и развивать. «Другие» могут заставить того, кто требует признать своё отличие, отказаться от него. Эта такая демократизация Равенства, при которой те, кто получает, это не те, кто даёт, это наследие римского популизма, раздававшего хлеб и зрелища тем, кто считал себя ещё свободным гражданином, этот маскарад демагогии имел единственную цель — лишить прав тех, кто ими пользовался, в пользу тех, кто желает без труда и без ограничений наслаждаться привилегиями, замаскированными в права. Эта новая форма римского вырождения присвоила себе все права: право обкрадывать, грабить, убивать. Это «демократическое» понимание равенства сделало законными воровство, убийство, грабёж.

— То, что ты называешь «воровством», является на самом деле реституцией большинству несправедливо присвоенных благ меньшинством эксплуататоров. Нельзя рассматривать как воровство возврат к ситуации, которая преобладала на заре человечества, когда люди были равны, когда не существовало понятие частной собственности. Ты не можешь запретить желание исправить, устранить несправедливости, порождённые стремлением к апроприации. Ты не можешь противопоставить себя счастью народа.

— А откуда ты знаешь, чего желает народ? И что такое народ? Ты, разве, не народ? А я? Почему же я не могу быть другим? Почему ты не хочешь, чтобы я был богаче тебя? Я что-нибудь потеряю, если твои дети окажутся более талантливыми, чем мои, или твоя жена более красивой, чем моя? Пойдёшь ли ты убивать моего отца, чтобы мы навсегда остались равными? Я не хочу такого понимания равенства, которое так дорого нашим социалистическим и националистическим руководителям. Я не переношу систему, которая под предлогом равенства лишает меня всего того, что принадлежит мне. Я не принимаю систему, которая возводит кражу в доктрину.

— Написано: «Собственность — это кража».

— Руссо был не прав, написав это. Собственность — это желание осуществлять ответственность от имени коллектива. Это осуществление обязанности делать, строить, создавать, растить, сажать, потом собирать урожай. Руссо видел поля только в момент сбора урожая, он видел фруктовые деревья только в пору, когда они склонялись под тяжестью яблок, груш или вишен, он видел виноградники только осенью, когда солнце золотит тонкие кружева, создаваемые листьями, среди которых прячутся тяжёлые фиолетовые грозди, чью сочность можно уже оценить. Собственность — это результат труда в течение месяцев, лет, поколений. Осуществление этой обязанности делает законным право собственности.

Настоящее милосердие — взять человека за руку, проводить на его место, чтобы он мог сыграть свою партию в великом оркестре человечества. Настоящее милосердие — воспротивиться исключению другого, уважая в нём его собственное, то, что делает его отличным, то есть равным. Милосердие — чтить Бога, сотворяя себя таким, каким нас видят остальные люди. Милосердие — привнести цемент, который свяжет нас, позволит нашему Храму противостоять натиску человеческого эгоизма. Быть милосердным требует личного участия, это не то облегчение, которое делалось в Средневековье, когда можно было купить свою часть рая, когда можно было выкупить свои ошибки за определённую мзду кюре деревни. Милосердие не измеряется в унциях золота, оно не делегируется, оно не распевается на утренних и вечерних службах, у него нет первосвященников, имамов или пифий, этих святош, сделавших из милосердия увядшую грушу, которую передают другому, чтобы избавиться от необходимости предоставить ему возможность быть отражением Бога.

Мы утратили своё наследие. У нас не осталось ничего, кроме возможности умереть ни за что. Мы даже не можем пожертвовать собой. Нам остается только исчезнуть, надеясь, что о нас забудут.

Мы не смогли предохранить тонкую гармонию, в которой должна была существовать наша цивилизация. Мы вернулись к временам варварства примитивных племён, когда единство группы выковывалось вокруг тотема и гарантировало своё существование, используя разного рода табу, агрессии, которые подрывали это существование. Что сказали бы Гете или Шиллер, эти просвещённые умы, открывшие путь в современное общество, если бы увидели, как мы пресмыкаемся перед шляпой Гесслера, чтобы не быть побитыми камнями, причём не наемниками, но трусливой толпой, из которой никогда не вышел бы никакой Гийом Тель, чтобы поразить тиранов? Эти великие умы заложили основы общества, которое уважает жизнь человека, ценит культуру, негодует по поводу расправ с инакомыслящими. А сегодня они обнаружили бы общество, которое больше не умеет распознать Человека, которое игнорирует моральные авторитеты, созидающие общественные структуры, защищающие личность от произвола Власти. Разрушение наших исторических ориентиров, нашего наследия и наших христианских ценностей — этих плотин, защищавших от хаоса эгоистичных интересов и слепых