Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

новый порядок, который должен будет существовать в веках. Мы участвовали в этом трагическом фарсе, призванном заставить Человека уступить место индивидуальному эгоизму. Мы соорудили пирамиду, спекулируя на магии слова, игнорируя его последствия. Действию мы противопоставили намерения. Мы не захотели видеть, что дерево, достоинства которого нам расхваливали, на самом деле было засохшим, бесплодным, мёртвым, несущим лишь плоды ненависти и смерти. Мы закрыли глаза на всё, что нас окружало: наши поля, леса, храмы, школы. Мы отказались видеть, что в полях трудятся крестьяне, что на лугах и в лесах — дикие или домашние животные, что в храмах священники проповедуют любовь к ближнему, что дети в школах учатся читать, считать, распевают считалки, похожие на наши. Я открыл всё это, когда получил приказ бомбардировать землю, которую мне представили как враждебную и опасную. И тогда я увидел под моими бомбами несчастных людей, искавших спасение в храмах — их последнем убежище, в лесу, там, где они играли в те же игры, что и мы. Так я стал убийцей. Я сбрасывал бомбы повсюду, надеясь, что они не причинят зла этой маленькой белокурой девочке, смотревшей на меня, державшей на руках свою куклу, стараясь защитить её от моих пушек.

— Я тоже до сих пор слышу крики ужаса того утра, когда мы обстреливали поезда. Я больше не хочу видеть, как мои снаряды разносят вагоны, в дребезги раскалывают тысячи стёкол. Я до сих пор вижу, как машинисты корчатся от боли, обожжённые паром, вырвавшимся из чрева котлов локомотивов, разбитых моими пушками. Видишь, я тоже знаю всё это. Но к чему без конца пережевывать это. Мы уже мертвецы. Ты ведь разговариваешь со своим трупом. На нашем календаре осталось всего несколько страниц. И на этих страницах мы останемся лишь горсточкой пепла, до которого никому нет дела. Зачем же мучиться? Мы и так всё потеряли.

— Эта грязная война оправдала самоубийство Сантоса Дюмона. Это мы его убили. Мы разрушили идеал, которым могло стать покорение неба. Мы больше не принадлежим ни к одной из цивилизаций, ибо мы разрушили цивилизацию. У нас нет больше религии, ведь наша религия сеет смерть и уныние вместо того, чтобы прославлять братство и любовь. Мы партии. Нам следует уйти, покинуть эту проклятую сцену, чтобы смогла возродиться птица феникс, мы должны стереть пятна, которые мы оставили в памяти людей, чтобы эти пятна не смогли снова прорасти и покрыть землю покровом бесчестья.

— К счастью, есть ещё наши дуэли в небе, лицом к лицу, где можно проявить хитрость, уйти, чтобы найти лучший угол атаки, заманить противника и неожиданно обрушиться на него, оказаться прямо перед ним и открыть огонь. Мне не раз приходилось колебаться до того, как сделать последний выстрел, так однажды ранним утром, когда я охотился у себя в Баварии, я увидел в прицеле замечательного оленя. Олень посмотрел в мою сторону, его уши задрожали, как если бы он что-то подозревал. Я погладил спусковой крючок, сделал вид, что нажимаю. Я только подумал «бум» и... не выстрелил.

— Вот и Франц поразил нас своим мистическим откровением! Ну, прямо святой Губерт.

— Не смейся. Мне показалось, что олень кивнул мне. Повернул к лесу и исчез во тьме, буквально растворился в листве. Я смотрел, как спокойно удалялся олень. Он ни в чём не сомневался. Он даже не знал, что смерть была совсем рядом. Никогда ещё не испытал такого счастья. Был просто счастлив. Я казался себе ангелом, богом, дарящим жизнь. Мне довелось вспомнить об этой истории в разгар боя, и у меня пропало желание стрелять в противника.

— Это не так просто или легко. Нас засунули в адскую машину, из которой только один выход, им может воспользоваться твой противник или ты. Он или мы. Если ты не собьёшь его, он расстреляет твоего друга.

— Я всегда стрелял. Поэтому-то у меня больше сотни побед, железный крест на шее, куча мелких кокард и красных звёзд на носу моего Folke... Для меня эти дуэли в какой-то мере были схожими с рисунками о Средневековье, которые отец дарил мне в рождественский вечер. Но придёт день, когда я не смогу нажать на гашетку моих пушек.

— Тогда тебя собьют.

— Знаю. Но надо же когда-нибудь покончить с этими гадостями.

— Война некрасива.

— И никогда не была красивой. Те, кто описывает её такой в своих книгах, никогда не переживали её.

— Читал книгу француза со странной фамилией? Отто сказал мне, что это девичье имя.

— Селин.

— Да. Она мне не понравилась.

— Почему? Он говорит правду. Правду.

— Но ему наплевать на всё, на ценности, создавшие его страну. Это довело его до измены. Мне такие люди не нравятся.

— Разве можно обвинять его в том, что он плюёт на всё, если вокруг нас одна грязь?

— Это вовсе не довод, чтобы добавлять ещё грязи. Если все возьмутся плевать, мир никогда не станет чище.

— Это слишком наивно думать, что однажды мир будет чище.

— Ты рассказал мне очень грустную историю. Я сейчас расскажу тебе ещё одну.

— Это случилось перед самой войной. Я был в тренировочном лагере в Кроссинзее. Был обнаружен французский туристический самолёт, летевший из Берлина, если не ошибаюсь, Simoun с мотором Renault. Он сначала облетел нас, потом приземлился на окраине тренировочного поля. Ты бы видел, какая поднялась паника! Мы побежали к самолёту. Для всех нас речь могла идти только о самолёте-шпионе, который с завидной дерзостью заявился прямо к нам.

Самолёт остановился. Все наши парни были взбешены. Кому-то захотелось разрушить самолёт, кому-то захватить пленных и расстрелять их на месте, кому-то сначала набить морду пленным, а потом расстрелять их. Короче, в наших бедных мозгах воцарилось коллективное агрессивное безумие.

— Ну да, тот ещё героизм — сорок против одного.

— На самом деле, были проблемы с мотором. Пилот спустился на землю, спокойно, даже вроде бы удивлённый нашим присутствием в этом месте, или слегка смущённый от того, что потревожил нас. Он даже показался слегка робким, но если бы я смог взглянуть ему в глаза, то убедился в том, что он весьма забавлялся, видя, какую мы устроили суматоху из-за него. Он оглядел нас всех. И мы вдруг смолкли, как будто по волшебству. Прибежал майор и заговорил с ним