Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

— И кто же?

— Самый великий среди нас, но также и наш свидетель, сумевший найти слова, чтобы пересказать наши илиады и одиссеи.

— Последний принц! Ты никогда не рассказывал мне об этом. Он что рехнулся? Прогуливаться вот так по Германии? Само небо стало другим.

— Он прибыл из Берлина.

— После него, уже нет никого, с кем бы его сравнить. Само небо изменилось.

Майор позвонил в Берлин, чтобы получить инструкции. Сам Геринг приказал ему принять пилота со всеми почестями, которые ему полагались, а также починить его мотор. Он оставался у нас несколько часов. Ему заправили баки. Он улетел.

Затрещало радио. Уже очень поздно или очень рано. ВВС передаёт репортаж о каком-то городе в Нормандии, отвоёванном Союзниками. Слышны крики радости, фанфары, шум ликующей толпы, дающей волю своему торжеству. И вдруг удар, разлетаются осколки разбитого стакана. Кто-то запустил пивную бутылку, чтобы заставить аппарат заткнуться.

— Мы уже ничего не стоим. Подобно разбитым солдатам.

— Не знаю, ничего уже не знаю.

— Когда-то воины шли на поиски рая. Куда отправимся мы?

— От нас требуют самопожертвования. Но зачем? Жертва не есть самоуничтожение. Это добровольный вклад в то, что есть, в то, кем надеются стать, в ценности, созидающие Человека и с ним человечество, то самое человечество, которое выражает себя и свою цену тем, что создаёт Людей. Человечество не может развиваться, пожирая своих детей, подобно минотавру, который жил только благодаря жертвоприношениям.

— У нас во Фляйне в школьной библиотеке была толстая книга, которая рассказывала о знаменитых жертвоприношениях людей ацтеками. Их боги требовали крови людей, чтобы жить, процветать, существовать. Все эти рисунки приводили меня в ужас и буквально гипнотизировали. Иногда мне хотелось быть воином, приносящим священникам свой урожай пленников, чтобы удовлетворить их жажду крови. Иногда мне хотелось спасти их. Я влюбился в образ молодой красивой женщины, привязанной к жертвеннику. Она была брюнеткой. Её тщательно завитые локоны, прикрывавшие нагое тело, защищали невинность. Я мечтал лишь о том, чтобы подняться во времени и вырвать её из когтей палачей. С тех пор все приношения людей в жертву стали для меня одиозными. И всё же именно этим мы занимаемся, когда жертвуем этих бедных людей, эти семьи, этих побеждённых воинов, чтобы удовлетворить кровожадного параноика. Как же нас оболванили до такой степени? И ты ещё требуешь от меня самопожертвования? Но к чему? Чтобы замедлить наступление, которое уже никому не дано остановить? Чтобы отложить на потом время обновления, мгновение, когда солнце заставит, наконец, отступить мглу варварства, чтобы помешать свету ласкать наши цветы, чтобы они расцветали. Неужели тебе хочется, чтобы эти цветы продолжали увядать, неужели ты хочешь запретить им возрождаться с появлением зари?

Несколько пилотов поднимаются один за другим и в молчании покидают зал. Проходит четверть часа, полчаса, зал снова постепенно наполняют те, кто ушли рано утром, чтобы уже никогда не вернуться. Их мистическое присутствие ощущается повсюду, смешивается с запахом сигарет. Их лица трудно различить при слабом свете двух непогашенных торшеров, лица детей, мальчишек, которые слишком быстро выросли, их наказали за проступки, которые они не совершали, но обязаны были совершить. Их глаза печальны, потускнели, как у побитых детей, которые не жалуются, не обличают своих мучителей, не плачут просто потому, что не умеют плакать.

— Мы развратили Человечество своими бессмысленными идеологическими воплями во славу сверхчеловека, чтобы лучше замаскировать прегрешения своих пастырей — ничтожной форме гуманоидов, ненавидящих людей, заставляющих их возводить храмы, чтобы восславить свои неблаговидные делишки, совершать колдовские махинации, принимать жертвоприношения и навязывать свою власть. Они требовали от своих рабов возводить, камень за камнем, стены, крыши, хоры, колокольни. Их напыщенная риторика, прикрытая видимостью щедрости, имела целью лишь поменять местами причину и следствие. Эти верховные жрецы не поняли, что храмы создают не камни, но вера и сердца строителей. Эти карлики нуждаются в пирамидах, чтобы попытаться докарабкаться до самого Бога, Бога, которого им не встретить, поскольку их глаза не хотят видеть, их сердца не хотят открыться. Им трудно представить себе, что эти люди, которых они презирают, могут носить Бога в себе, что самый скромный человек может увидеть его во время молитвы, духовного созерцания. Тогда они принимаются сочинять разные красивые истории, несут нам свой вздор о правах человека, сотворённых из запретов. Этот псевдогуманизм представления не имеет о божественной сущности Человека. Он её игнорирует. Эти поклонники золотого тельца не хотят понять, что Бога можно увидеть только через Человека. И как они смогли бы Его увидеть? Им пришлось бы для этого отказаться от строительства своих пирамид, которые нужны им, чтобы удержать людей в рабстве и принести их в жертву своей гордыне.

В каждом Человеке есть Бог. Но Человек может быть только отражением Бога. Он не может хотеть быть Богом. Но все вместе мы можем создать гимн, который приблизит нас к этому божественному состоянию. Собрав вместе все отражения божественного, которые мы носим в себе, мы сможем найти себе место в Боге, в его храме, частью которого мы являемся, храме, имеющим солидный фундамент, рисующем свои каменные кружева на светлом горизонте равнины, неожиданно возникающей из волны хлебов, которые колышутся от шёпота песни ангелов, стремящихся исчезнуть на окраине неба.

До тех пор, пока наша цивилизация опиралась на признание Бога в Человеке, она знала настоящую ценность жертвенности, того, что наши братья, без различия рас и конфессий, отдают ради возможности самореализоваться. Наша атеистическая цивилизация коррумпировала само понятие жертвы. Она забыла о взгляде этой маленькой девочки, защищавшей свою куклу от огня наших пушек, ради того, чтобы смотреть Богу в глаза на равных, бросая ему вызов. Какое безумие!

Мы забыли о Человеке, довольствуясь восхвалением людей. Мы ограничили наше выражение нравственности коллективной моралью, когда каждый прячется за нравственным поведением другого, чтобы освободиться от неё. Отныне такая мораль служит всего лишь защитой для разоблачения происков того, другого, мы требуем от него, чтобы он взял на себя наши обязанности, чтобы мы могли беспрепятственно пользоваться тем, что считаем нашими правами. Мы требуем от другого, чтобы он не оскорблял нас, но нас вовсе не занимает, не оскорбляем ли мы его. Новая нравственность — это одностороннее движение. Она ставит общие ресурсы на службу частных эгоизмов. Она превратилась в облако дыма, которым пользуются, чтобы прикрыть общую безнравственность.