Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

Он должен был покинуть их, оставив наедине с песнями тризны и жизни, с самостоятельными поисками спасения, наедине со своей судьбой. Моряки «Бретани» нашли выход, эпилог или развязку в крещении холодными водами моря, стиравшего следы крещения смертью от нечистот земных рек.

Зов чайки напоминает ему неожиданную красоту первого движения концерта Сибелиуса. Небо открывает ему свои объятия, чтобы повести его в бесконечный полёт к потерянному Авалону, к этой лазури, в которой смешиваются волны неба и тучи моря, потерянный Олимп, который их принял, одних за другими, заглушая их слова и сопровождая их к покою. Остаётся только он. Глагол обрёл плоть, а плоть вновь стала духом.

Ему претило жить в будущем, в котором новые ничтожества перекрасили бы выживших в безмолвную толпу. У него больше не оставалось резерва радости. Он потерял ключ, открывающий врата, за которыми таились слова, распространяющие тепло солнца в венах трупов, приоткрывающих их глаза и заставляющих обнаружить коралловые рассветы, которые рисуются в гимне крыльев многокрасочных птиц. Они привели людей к островам дождей и серых птиц через печали войны, через пропасти страстей, чтобы восславить корабль. Он воспевал бы доски и гвозди, снасти и паруса. Он воспевал бы пильщиков, кузнецов, канатчиков и ткачей. Он не воспевал бы адмирала и его галеру.

— Вы вылетаете сразу, командир?

— Да, как можно быстрее.

— Вам не привыкать лететь ночью, не так ли?

Механик улыбается ему. Он напоминает ему другого механика. Но где он?

— Ваш самолёт в отличном состоянии. Всё нормально, никаких предупреждений на этот вечер не было. Спокойно доберетесь до Борго. Если же что-нибудь случится, мы Вас предупредим. Впрочем, этого нам только не хватало, сейчас, когда война почти закончена. Говорят, что скоро будет высадка. В любом случае, поберегите себя, командир.

Под колёсами мчится полоса. Лёгкое усилие штурвала. Птица снова в полёте.

ГЛАВА VII

ОРАНЖ, АВИАБАЗА LUFTWAFFE

Всё на базе свидетельствует о войне. Впрочем, нет и не было ни одной весёлой, наполненной ликованием войны с целью доказать, что единственный путь к искуплению заключался в модели, которую тевтоны выковывали в течение веков, доводя до совершенства, чтобы затем навязать её миру. Вот и эту грязную войну ведут, скорее, по привычке, потому что не умеют делать ничего другого, потому что больше не размышляют, потому что у завтрашнего дня нет больше будущего, потому что за двадцать лет они уже прожили целое тысячелетие.

С обеих сторон того, что было когда-то каменной полосой, каркасы разрушенных зданий, готовых вот-вот обрушиться. Совсем рядом, бетонная взлётная полоса, её разрисовали ямами и трещинами, дабы внушить воздушным разведчикам, что бомбардировки удались и этот деревенский аэродром, затерявшийся в долине Роны, выведен из строя. Под ближайшими деревьями деревянные бараки, невидимые с неба. Прямо на полосу выходят полдюжины ангаров, одетых в камуфляж: зелёные, серые, коричневатые, широко распахнутые. Там прячутся два десятка Focke‑Wulf 190, чьи аэродинамические свойства, вытянутый силуэт, положение кокпита, значительно отнесённого от мотора, придают им вид крокодилов в засаде. Разбросанные под деревьями буксиры дизельных генераторов уничтожают воздух. Множество проводов связывают здания. Немного поодаль, закрывая вид на поля, горы пустых бидонов, коробок и ящиков.

В стороне большое мрачное здание, увенчанное короткой и коренастой башней, оно тянется всей своей длиной вдоль небольшой дороги, которая убегает к холмам. Прямо к входу выходит длинный коридор, где чувствуется запах плесени, который спорит с таким же впитавшимся запахом табака, коридор этот делит здание на две почти равные части. На стенах ряды одёжных вешалок. В глубине можно разглядеть более широкий зал, который должен был служить библиотекой. Слева столовая, выходящая на кухню. Затем зал, который, возможно, служил канцелярией и в котором был устроен бар. На другой стороне бывшие учебные классы, превращённые в спальни. Железные кровати стоят вдоль стен напротив дверей. Между кроватями металлические шкафы, серые, узкоплечие, на них приклеены пожелтевшие фотографии молодых женщин с тяжёлыми косами, собранными на голове, либо стариков, застывших в неудобных позах и одетых в короткие кожаные штаны, рядом женщины в расшитых передниках поверх крестьянских юбок, во взглядах — страх и опасение.

Повсюду валяются разодранные чемоданы с грязным бельём. Окурками забито всё, что могло послужить пепельницами. То здесь, то там вёдра с мыльной водой, но также оружие и боеприпасы, пустые бутылки, газеты, в основном немецкие. Посередине залов, в одном — стол для пинг-понга, в другом — пара стульев a la Людовик XVI, в третьем — большущий персидский ковёр, вывезенный, возможно, из Ливии. На окнах уже нет решёток. Волны повторяющихся бомбардировок, которые обрушиваются на базу в течение нескольких месяцев, разрушили их одну за другой. Вместо них наклеены маслянистые листки бумаги, которые затемняют все комнаты.

В комнате, которая приспособлена для месс, на потолке лампочка, она освещает бледным светом столы, стулья, кресла. На полу валяются бутылки: немецкое пиво, две или три бутылки виски, неизвестно каким образом очутившиеся здесь, шампанское — немые свидетели побед эскадрильи, которая думала, что война могла быть благородной и что слуги станут рыцарями. Запах кофе давно испарился.

Несколько выживших, оглушённых усталостью, образуют некое подобие собрания сомнамбул. Их сонные глаза не могут более вглядываться в горизонт в поисках потерянных надежд. Они исчерпаны, измождены. Они немного покачиваются в дрёме, полностью одетые, измученные сотнями часов воздушных боёв, заданий, дежурств. Их юность ушла. Это редкие выжившие холокоста, начатого четыре года тому назад.

Тишина. Ни одно слово не нарушит ход времени. Самые старые, едва достигшие тридцати, выглядят на все пятьдесят. Они вынесли на своих плечах тяжесть всей войны. Испуганный веснушчатый мальчишка заметно робеет, только что получив хорошую взбучку от командира эскадрильи. Парашют мог бы подвести его. Масло, в которое он случайно уронил его, проело шёлк гораздо сильнее, чем это могла бы сделать кислота. Но он не знал об этом. Да и не мог знать, такие детали не найти в учебниках. В стороне, сидя на земле, другой пилот читает свои письма. Как же далека его деревня, приютившаяся где-то в Некаре, на холмах, покрытых виноградниками...

Старый фонограф в тысячный раз повторяет: «У двери потайной...» Это история о нескольких мгновениях любви, украденных у безумства мужчин за несколько монет.

Справа от входа доска объявлений. На ней длинный список пилотов эскадрильи, погибших в боях с начала войны.

Совсем в глубине табличка, которая