Читать книгу - "Летний фарс - Долорес Медио"

— Нам на просушку только полчаса.

— Нет, через полчаса надо быть в машине, — уточняет Хуан. И ложится рядом с Марселой на песок.

— Ты не беспокойся, подождут. Автобус — не поезд, и Эрнесто все устроит, он хороший товарищ.

Что он устроит? Задержит автобус, чтобы им подольше побыть вдвоем? Не важно, но вроде бы Марсела на это намекает — она подвигается к Хуану, чуть не подлезает под него, легла на спину и обняла его за плечи.

— Ты что, Хуан? Вечно ты где-то витаешь, думаешь о чем-то печальном. Что с тобой?

— Ничего. Что со мной может быть?

— Да кто тебя знает!.. Все ж ты не такой, как все… ну, ведешь себя не так… Убегаешь от женщин, как будто ты нас ненавидишь… или хуже того… боишься… Что-то с тобой творится.

— Нет… Что со мной может быть? С чего бы? Ничего со мной не творится!

Он резко поворачивается к ней, хватает ее за руки, словно сейчас на нее бросится, — и не делает ничего.

— Брось, — сердито говорит он. — Не будем об этом. У каждого свои дела, свои заботы. Лучше их не трогать.

— Что, денег нет?

— Не то… Да не важно это!

— Я тебе друг, хочу помочь…

— Нет! Ничего мне не нужно. Спасибо, Марсела. — Он вскакивает, одевается, хотя трусы еще не высохли. — Пошли!

— Надо поесть. Я голодна, как зверь.

— Там поедим.

— Еще чего! Я есть хочу. Выкупалась, проголодалась, кажется, целого быка могу съесть. Посмотрим, что тут у нас!

Они шарят в пакетах, которые им приготовили в пансионате, и Хуан предлагает:

— Давай пойдем в кабачок или в бар, выпьем чего-нибудь.

Марсела хочет ответить, что это чушь, что лучше поесть здесь, на пляже, на песке, а главное — одним, ведь тут никого нет. Одни, вдвоем, как в раю, почти обнаженные, словно Адам и Ева, и красиво так, и уже не страшно, они победили эту красоту. Отдались ей и ее победили. Марселе так хочется остаться здесь до вечера. Добрались бы как-нибудь до пансионата. А, ладно! Одно ясно: спутнику ее по неизвестным ей причинам сильно не по себе, не стоит на него давить.

И Марсела говорит:

— Давай. Наверху, возле маяка. Или на шоссе, я видела какие-то бары и кафе. Ты одет, иди первый, ищи дорогу полегче. А я сейчас.

Она поворачивается к нему спиной, снимает мокрые трусы, мокрый лифчик, натягивает блузку и брюки.

Наверх они идут медленно, по тропинке, не такой крутой, как та лестница, и, обогнув утес, выходят на шоссе. О чем-то болтают, жуют бутерброды. Заходят в один бар, в другой, что-то пьют. Простота и покой ушли, они по-светски милы друг с другом.

Но Марсела думает так: «Странный какой… Что-то с ним творится… Кто бы тут струсил? Я ж ему нравлюсь… да, нравлюсь! Сразу видно… Так что же? Да, странный…»

А Хуан Крисостомо так: «Она меня презирает… Женщины больше любят грубость, чем равнодушие. Если бы она знала! Надо было решиться… Дурак я… Никогда не решусь. Никогда. Не могу… Рассказать бы хоть ей! Нет. Никому не скажу, а ей — тем более…»

Они едят, пьют, болтают, и путь не кажется им долгим. Однако в Суансес они опоздали на два часа. Но это ничего: «Родольфо» ждет их на дороге.

Да и не они последние, терзаться нечего. Вот из-за угла выходит дон Ильдо, обрыскавший все и вся в поисках красот. В руке у него фотокамера; сзади идет жена.

— Ой, господи, еле дышу! Думала, не успеем. А вы там купались? Такая красота, такая красота, но, говорят, опасно… Название какое… Ну, слава богу, все хорошо. А то я боялась.

Эрнесто идет им навстречу:

— Едем, едем… И так запоздали… Как выкупались? Поиграли в психов? Очень рад, что вам это сошло с рук. А вы как, дон Ильдо? Донья Паскуалита, видно, очень устала.

— Да, Эрнесто. Я так устала, так устала, но я довольна… Внукам расскажем… Какое у нас путешествие!

— А вы довольны, дон Ильдебрандо?

— Мало сказать! Нет слов. Да таких слов нет и к словаре, они — только в сердце. Утром, в пещерах Альтамиры, я был потрясен. Поверите ли, Эрнесто, я с трудом вернулся к действительности из тех далеких веков. Вы уж простите старику высокий слог… но не могу, скажу, немного меняя изречение Наполеона: «Друзья! Более двадцати тысяч лет смотрят на вас с этих стен…»

12. ВАЛЕТИХИ

Вода неслышно струится по стеклам. Неслышно, неслышно, но с упорством, достойным лучшей цели. Капли падают с веток на землю, на кусты, на асфальт, нежно и однообразно выстукивая песенку дождя. Сквозь стекла, залитые водой, виднеется поле, серо-зеленое пятно, переходящее в серый свинец неба. Иногда за окном виден проходящий крестьянин; прикрыв голову мешком, он гонит стадо с пастбища или с реки. Деревянные подошвы стучат по мокрому асфальту, и это развлекает на минуту обитателей пансионата «Солнце и тень». Появляется машина — немного машин ездит здесь, в обход, по боковой дороге, — и девушки подходят к окну или высовываются в дверь: не знакомый ли кто едет. Вдруг, мало ли что, заявятся гости, развеселят их, разгонят царящую здесь скуку.

Нет, не везет. Эрнесто объясняет:

— Это «Себас» едет с мельницы. Ливень не ливень, а дон Хуан непременно туда отправляется.

— Кто такой «Себас»?

— Машина. Дон Хуан ее нам одалживает, когда мы едем в город втроем-вчетвером. «Родольфо» нам тогда ни к чему, он в гараже отдыхает.

Снова воцаряется молчание. Слышно, как вода барабанит по стеклам и как шумит бурный поток в канаве, у тротуара. Дождь стал сильнее, небо — темнее, все расплылось, почти ничего не видно.