Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

ставнями. Над горячими стенами тяжёлые грозди розовой бутенвилии и карминового гибискуса, окружённые крупными, как капуста, розами, тянули свои венчики к прохожим, как бы приглашая их убедиться в своей реальности. Лестница из сухого камня замыкала улочку со стороны порта. По обе стороны мясистые растения с фиолетовыми, красными, жёлтыми и синими цветами покачивались под шёпот порывов ветра, едва осмеливавшегося нарушить тревожное затишье. Пурпурная герань, прицепившаяся к стенам под самой крышей, расцвечивала цветом свежей крови фасад, чья белизна ослепляла.

Свет, запахи, краски казались подвешенными к призрачному небу, горизонт которого уходил в бесконечность. Их изящество казалось очень хрупким, почти не осязаемым. Круглая и белая головка гелиотропа, прокладывавшего себе путь между щелей маленькой каменной лестницы, пыталась найти путь к небу, где притаились последние мечты людей, мечты о свободе и братстве, которыми убрано смертное ложе поэтов. Концерт трещащих на все лады цикад, обычно дремлющих в тени сосен, постепенно набирал силу в тягостном оцепенении свинцового послеобеденного времени. Плотная стена чёрных кедров пыталась прикрыть людей, преграждая им путь к морю, такому близкому и дальнему, к морю — источнику стольких бед.

Повседневная суета поднималась над городом, чтобы утонуть в одиночестве безразличного неба, бесчувственного моря, природы, лишённой своих страстей. Мощные потоки солнца и ветра уносили из города тревожный запах жизни. Ослепительно яркое солнце выбелило стены, стирая изъяны камней. Тени разбегались, прятались, исчезали под напором ослепительного света. И, наконец, всё растворялось, сметённое полуднем. Ощущение счастья прерывалось лишь вздохами сверчков.

Земля дышала медленно. Море отмечало ритмом прибоя бесконечные минуты, удалявшие Антуана, воспоминание за воспоминанием, от мира его детства, в котором вдыхают полной грудью позолоченную пыльцу быстро текущих дней, когда шум взрывающихся почек сливается с воспоминанием о чувстве, нахлынувшим при виде полей золотой пшеницы. Плечи холмов, убегающих к горизонту, пропитывались запахами земли в тишине, ритм которой задавал неуловимый шум моря. Антуан надкусил плод, ощутил, как течёт по губам его сахаристый сок, испытал потрясающее ощущение того, что вся это цветочная красота принадлежала ему. Время остановилось, чтобы убедиться в согласии между журчащей тишиной шелестящих волн, бесконечно набегающих одна на другую, и тысячами флюидов, поднимающихся из глубин земли.

Сидя на маленькой лавочке в душистой прохладе фигового дерева и наблюдая за дыханием окружавшей его сельской жизни, Антуан предавался воспоминаниям. В нескольких шагах от него огромный шар лаванды пьянил своим ароматом. Цветы гранатового дерева, предвещавшие богатый урожай фруктов, позволяли себе падать небрежно с ветвей старого дерева. Длинные шевелюры сосен служили рамкой для круглых холмов. Он ощущал в себе странное спокойствие, которое обычно рождает спокойная совесть, это чувство благополучия, хорошо известное тем, кому удается соединить свои действия со своими мыслями, поступками и желаниями, саму жизнь и свою судьбу, тем, у кого каждое движение сердца находится в гармонии с пульсом души.

Однако в цепочке имён тех, кто преодолел воздушное пространство, чтобы из Лондона добраться до Алжира, его имени не было. От этого ему стало грустно, он ощутил бесконечное чувство смятения, порождённое его любовью к родине, чувство, которое было неведомо отрицателям страшного суда. Но как только огорчительные мысли рассеивались, оставалось чувство спокойствия, которое никто не мог отнять у него, которое никому не было дано разрушить, ключи от которого были только у него, он чувствовал себя обязанным лишь своим братьям, имена которых не заглушил грохот крыльев богов, к которым они дерзко обращались на ты.

Шумы и лучи света иссякали в духоте, приходящей с неба. Он вернулся в маленькое кафе на окраине порта в тот момент, когда столбы тени становятся непрямыми и падают с неба, подобно раненым орлам, возвращая беспокойство, которое не может унять даже начало щебетания птиц в деревьях. Его глаза, утомлённые ласками солнца, смогли, наконец, отдохнуть в прохладе зала. Летний жар не смел проникнуть в полутень кафе, не решался войти, приподняв тонкий полог из сонных роз, защищавших порог заведения. Клубы пыли, поднимаемые редкими велосипедистами, которые осмеливались ездить в это время суток, безуспешно штурмовали это прибежище покоя. Большой бокал зелёного и холодного мятного напитка, в котором блестели слёзы росы, был воплощением жизнерадостности.

Разве стыдно быть счастливым, требовать право на счастье, стараться не слышать мрачных предсказаний беды, в которые упрямо верят люди? Хватило бы времени на то, чтобы жить, свидетельствовать, созерцать. Отказаться не значило отречься. Ему предложили освободиться от груза его будущего, втиснув его в общую модель коллективной посредственности. Авантюра небес, пройденных прыжком от одного облака к другому, не могла закончиться, как бледный лучик свечи, задутой лукавым сквозняком. Он ведь знал, что тёмное с виду небо просыпается в мерцании мириадов звёзд, вернувшихся из своей гонки за пределами вселенной, чтобы разоблачить происки ночи и её претензии стать будущим человека. Человек, который осознает своё настоящее, становится хозяином своего будущего. Он вправе ждать многого от своего будущего, представлять себе его, желать его и, наконец, творить его. Всё становится возможным. Нужно ещё разбить оковы вульгарности, чтобы не бояться безумств, передавать в другой форме, другим языком идеи, которые до сих пор были привычными, плавать тысячу раз, тысячью стилями в одной и той же, и всегда новой, реке.

Но всё же люди смертны. Иногда их убивает варварство. Иногда убивает или разрушает тот, кого вы раньше считали своим братом. И тогда отчаяние смешивается со смертью, бездонная пропасть хватает людей, бросает их в никуда, отнимая у них всё: их душу, их мечты, их воспоминания, надежду на то, что их жертвы способны придать плодам осени сладковатый вкус возрождения.

Бульвар Мишле. На террасе «Кафе факультетов» уже подняты тяжёлые деревянные навесы, которые днём защищали зал от жары. Почти все столики заняты. На улице, в тени деревьев, бегущих вдоль бульвара, арабы продают за несколько су ледяной лимонад с ароматом цветов апельсинового дерева.

От столика к столику беседа всё круче, жесты шире. Здесь война прекрасна и проста. Конечно, она закончится победой, но всё тот же вопрос остаётся без ответа. Чем занимаются американцы? Когда же они высадятся в Провансе?

На этой террасе, согретой заходящим солнцем, отлично видно бирюзовое море, и трудно поверить в то, что на другой его стороне война, страдания и смерть творят своё страшное дело. Кто-то притворяется, что не ведает, слишком мало знает о происходящем. Некоторые надевают маску салонных заговорщиков, нашептывают слухи, альковные секреты, которые никто не должен бы слушать, но все слушают с видом гурманов, стараясь скорее оценить значительность рассказчика, чем качество его информации. Тот,