Читать книгу - "Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская"

маяк — beacon, который настолько уникален, что встречается в очень маленьком проценте всех мультивселенных, — и вот через него можно попасть в реальность, очень близкую к оригинальной. И я смогу вернуться домой.

— «Домой» — это куда? — спрашивает его Левин, отрешенно глядя в окно.

— В исходную реальность.

— Вы же понимаете, что исходная реальность — это лишь одно из свойств вашей памяти? Иначе говоря, фантазия. Вы можете назначить исходной любую реальность, и она все равно будет только версией.

— Подождите. То есть вы мне верите?

Левин пожимает плечами:

— То, что вы говорите, может быть правдой с той же вероятностью, с какой может быть ложью. Это и есть свойство фотона.

Левин устало смотрит на Глеба:

— Понимаете, я бы рад вам поверить. Мы можем еще поболтать, придумать маяк, допустим, это сработает (и я об этом не узнаю), но дело в том, что вы не можете попасть в ту самую реальность. Абсолютно каждое состояние частиц, из которых состоит Вселенная, порождает новую реальность в каждый момент времени. То есть параллельных реальностей настолько много, что попасть обратно в ту же самую — крайне низкий, невероятно низкий шанс. Конечно, может быть ситуация, когда вы попадете в очень близкую к одной из начальных реальность, — но все равно она не будет один в один оригинальной.

Глеб молчит. Левин проявляет внезапное дружелюбие и кладет руку ему на плечо:

— У меня нет идеи, что вы идиот, вы ведь довольно известный человек, даже я вас знаю. Я мог бы подумать, что вы обдолбались или что еще там у вас принято, в этих ваших светских кругах. Что ж, мне так не кажется. Я мог бы решить, что это какой-то пранк, но я вижу, что вы говорите правду. Однако же я не знаю, как отправить вас куда-то, о чем у нас обоих нет ни малейшего представления. Нет ни точки на карте, ни координат. То есть, строго говоря, неважно, верю я вам или нет, — увы, я просто не знаю, как вам помочь.

— Скажите мне, что может быть маяком. Возможно, теперь вы знаете?

Левин снова глядит в окно, размышляя.

— Знаете, есть такое выражение «физики и лирики»?

Глеб кивает, хотя Левин на него не смотрит.

— Считается, что это противопоставление, но вообще-то физики чаще всего романтики. И единственное решение, которое приходит мне на ум, — чувство истинной любви.

Глеб с удивлением смотрит на Левина.

— Смысл в том, — продолжает профессор, — что это настолько редкое событие, что для того, чтобы вернуться в оригинальную реальность или хотя бы близкую к ней, нужно зацепиться за маяк — за ту самую любовь, которая и будет проводником в эту реальность.

Выйдя от Левина, Глеб долго плутает по Латинскому кварталу. Пьет пастис за столиком какого-то кафе. Удаляет все непрочитанные сообщения с работы. Думает о самоубийстве. Сбрасывает звонки от ассистентки и в конце концов блокирует ее. Думает о дочери. Он не помнит ее имени, лица, у него лишь смутное ощущение, что в этом месте пробел.

Дома Глеб ложится на диван, не включая свет. У него закончились силы. Эта игра окончательно вымотала его. Еще такой воодушевленный с утра, к вечеру он снова оказывается под тяжелым прессом тоски.

Глеб щелкает каналы, вдруг видит знакомое лицо. Господи. Линда на экране — это что? Фантазия? Галлюцинация? Сбой матрицы? Он всматривается внимательнее: кулинарное шоу. На французском языке. Глеб не слушает, о чем они говорят. Только поверхностно выхватывает какие-то слова. Линду показывают не так уж часто, но он успевает прочесть титр внизу экрана: Линда Дюпрэ, ресторанный критик. Впрочем, а что, критиковать у нее всегда выходило хорошо. Глеб некоторое время подумывает, что сделать — как остановить это видео, чтобы рассмотреть Линду получше, вспоминает даже, как в детстве записывал телепрограммы на видеокассеты. Иногда прямо вот так — кидался, хватал кассету, вставлял в видик и нажимал на rec. Однажды он записал концерт «Ляписа» на «Римские каникулы», влетело от отца. Глеб задумывается, точно ли он имеет в виду своего отца или отца того персонажа, каким он стал теперь. Глеб задумывается, может ли он быть уверенным, что это его воспоминания, а не того Глеба, который живет здесь и сейчас. И как отличить одно от другого, если он не слишком-то хорошо себя помнит. Глеб думает, а в этой ветви реальности он, Глеб, наверняка ведь тоже жил как-то до этого дня? А как?

Голова начинает болеть. В шоу побеждает какая-то русская девка с розовыми волосами.

Глеб думает, что девка ведет себя неестественно, что ее движения — резкие, что она ходит размашистой мужской походкой. Но розовые волосы… Надо бы взять ее в роман, думает Глеб, хороший персонаж, выпуклый.

Глеб смотрит на Линду. Он никак не может остановить это видео и, вообще, к сожалению, почти ничем не управляет. Глеб чувствует бессилие, совершенно противоположное утреннему подъему.

Он расстегивает джинсы — все те же, клоунские, с какими-то стразами, рванью и вышивкой. Никогда бы такие не надел, но стоит признать, что его задница в них хорошо смотрится.

Глеб решает расслабиться в гораздо более удобной для этого обстановке, чем в самолете.

Глеб ловит себя на том, что помнит самолет.

Он закрывает глаза. Розовая девка по телику говорит, что она не верит своему счастью, Линда (он слышит ее голос и снова открывает глаза) отвечает, что это заслуженно.

Глеб принимается за дело.

Он представляет себе сосредоточенное Линдино лицо, она всегда становилась такой серьезной во время близости, и рот у нее всегда был открыт, и она смотрела на него — затуманенным жадным взглядом.

Он представляет, как она садится сверху и упирается в его грудь ладонями. Он запрокидывает голову назад, она его целует. Выходит хищно.

Линда двигается на нем медленно, не закрывая глаз, не переставая на него смотреть, и все это с очень серьезным, почти академическим выражением лица.

А потом она начинает двигаться быстрее и быстрее, перед его глазами вертится, вертится барабан, мелькают разноцветные шмотки, которые лучше бы не стирать в один прием.

Линда что-то кричит, да, она кричит, смеется, смеется — это уже после, после она всегда смеялась и прижимала его голову к своей груди так, что он не мог дышать, он задыхался, но пускай, он задержит дыхание, к черту, не страшно, так лучше, и несколько секунд нет ничего, кроме запаха ее влажной горячей