Читать книгу - "Пока, до завтра! - William Maxwell"

Он смертельно бледен, руки трясутся. Никто не упоминает его прогулов, и он ни перед кем не извиняется – просто молчит, погруженный в себя. Как будто пошел на зов и никоим образом не отвечает за то, к чему это привело.

Следующая карта: когда Клитус входит в коровник, ему навстречу выбегают кошки. Отец уже там, доит Флосси, а Виктор доит новую корову.

– Простите, я опоздал, – говорит Клитус, подхватывает ведро и табурет и усаживается рядом со Старой Бесс, и вот уже три ведра отзываются почти в унисон на ритмичные брызги молока.

Отец доит лучше Клитуса – да чего там, он доит лучше всех. Когда отцу было столько, сколько сейчас Клитусу, он доил по пятнадцать коров утром и вечером. Уровень молока в ведрах потихоньку повышается, и Старая Бесс ухитряется дать ему в глаз хвостом, как обычно.

– Я, кажется, велел тебе сразу после школы идти домой.

– Меня учительница задержала.

– Натворил чего?

– Пришлось остаться и писать тест по арифметике. В прошлый раз провалил.

– Я тебя не за этим в школу посылаю.

– Я знаю.

Клитус был бы рад и вовсе перестать ходить в школу. Важно только то, что творится на ферме. Ему не терпится поскорее вырасти. Вырастет – будет уметь все, что умеет отец.

Он сидит за кухонным столом, склонив голову над арифметикой. То и дело облизывает кончик графитового карандаша, чтобы цифры выходили не серые, а черные. Здесь темнота снаружи тоже давит на оконные стекла, но все так к этому привыкли, что не замечают.

– Пора бы мне домой, – говорит мистер Уилсон и не уходит.

Если не считать мелких повседневных забот, работа на ферме замерла. Снег лежит на земле толстым слоем, а там, где наткнулся на преграду, выросли высокие сугробы. Деревянные столбики ограды и крыша колодца накрылись снежными шапками, с карнизов свисают сосульки.

Мистер Уилсон с отцом спорят, чем лучше засеивать поля для подготовки почвы – клевером или люцерной. Клитусу хотелось бы следить за разговором, но у него двенадцать задачек, а он решил пока только половину.

– Сколько будет семью девять? – спрашивает он у матери.

Та отвечает, а потом прижимается подбородком к Уэйновым кудрям и произносит единственное слово:

– Спать.

Уэйн хочет, чтобы Клитус пошел с ним наверх.

– Ну чего он как маленький! Что там такого страшного наверху?

– Не вредничай, сходи с ним. Ты раньше тоже боялся темноты. Просто не помнишь.

И вот он закрывает учебник и встает из-за стола, хотя уроков еще не доделал и учительница наверняка разозлится.

Учительница, как выяснилось, на него не разозлилась. Она знает, что он хороший мальчик и очень старается.

Дождь барабанит по жестяной крыше сарая рядом с кухней – того, где хранится сепаратор и где мать Клитуса заставляет их снимать рабочую обувь, чтобы не тащили в дом навоз и грязь со скотного двора. Он зашнуровывает ботинки и бежит, и собака несется, путаясь у него под ногами. Пока они успевают добежать до конюшни, волосы уже облепили голову и рубашка приклеилась к спине. Собака подходит к нему как можно ближе и отряхивается.

– Спасибо. А если я тебе так?

На самом деле он не сердит на собаку, и она тоже не выглядит виноватой. Оба знают, что она делает это просто потому, что она – собака. В конюшне тепло и сухо, и скоро он перестает дрожать. Он вычищает стойла, задает лошадям свежего сена и наполняет ведра водой, все это время любуясь тем, как вспаханное поле за открытой дверью поливает дождь.

Ночью он тычет Уэйна в бок и говорит:

– Подвинься, ты меня сталкиваешь.

Иногда Клитус говорит во сне. По большей части они лежат свернувшись клубочком в не очень-то большой кровати и спят как убитые. Северный ветер, завывающий за углом дома, лишь глубже погружает их в забытье.

Одеваясь в церковь, Клэренс Смит надевает чистую белую рубашку и обнаруживает, что Ферн не выстирала его воротнички. Злится. У него свои задачи, а у нее – свои, и одна из ее задач – следить за тем, чтобы у него всегда была чистая одежда.

В маленькой деревенской церкви полно их соседей, и у всех – чистые воротнички. Когда объявляют номер псалма, все поднимаются, и к сипению маленького органа присоединяется монотонный гул их простых деревенских голосов. Раз уж проповедник сказал, что смысл притчи всегда загадочен и нуждается в объяснении, у них нет иного выбора – приходится ему верить. Что до подробностей – таких как большой ужин, заблудившаяся овца, бесплодный виноградник, неверный управитель, сеятель и семя, которое растет потихоньку само по себе, – все это фермерам понятно и хорошо знакомо. Выше того прозрачного шатра, под которым они живут и трудятся, есть еще один – еще более великолепный, где обретут они дом, когда навсегда распрощаются с фермерством.

Когда заканчивается проповедь и Клэренс помогает жене усесться на переднее сиденье повозки, кого он видит? Женщину, которая связана с ним перед лицом Господа супружескими узами и которая обязана любить его, почитать и во всем ему повиноваться. Другие люди, наблюдающие за ними просто из праздности, замечают в ней нечто печальное, будто она слишком сильно погружена в мысли о прошлом или ожидает от жизни больше, чем следует.

VI

История Ллойда Уилсона

У него были братья, и он хорошо с ними ладил, но все же, если хотелось дружеского общения или на душе бывало тяжело, он шел не к ним, а к угрюмому человеку с соседней фермы. Спустя двенадцать лет ему уже и самому не верилось, что было такое время, когда они с Клэренсом не дружили. По ночам, в бескрайней темноте, он не видел иного света, кроме того, что горел в окнах Смитов.

Он помнил день, когда они приехали. Промозглый, сырой и ветреный день марта. Он пахал у самой дороги и увидел, как по грунтовке, ведущей к дому полковника Даулинга, едет незнакомая подвода, груженная горой скарба, он тогда бросил вожжи на шею лошади и зашагал через поле. Когда остановился перед домом, входная дверь была открыта, и новые соседи еще оставались снаружи – оглядывались по сторонам, пытаясь осознать, где оказались: мужчина чуть ниже среднего роста и молодая женщина с младенцем. В дороге с самого утра. Обоим меньше тридцати, но у мужчины уже морщины – на лбу и возле глаз. Голос у него оказался низкий, и, если можно было что-то показать руками, молча, он так и делал. А еще Ллойд подумал: какой-то он беззащитный.

– Тихо,