Читать книгу - "Пока, до завтра! - William Maxwell"

что окончательно уморить себя голодом. Иногда она подрабатывает сиделкой и, вернувшись домой, устраивается у кухонного стола, опустив ноги в таз с горячей водой и английской солью. А когда ложится в постель и под тяжестью ее тела скрипят пружины матраса, она даже стонет от наслаждения – до того приятно бывает растянуться на предмете, который так хорошо ее понимает.

Лицо, которое мелькает в маленьком зеркале без рамы над раковиной в кухне, принадлежит старухе с волосатым подбородком, с зубами, ночующими в стакане с водой, с бифокальными очками, из-за которых можно потерять почву под ногами, если не поберечься. Она вся полна страхов, и страхи эти усугубляются историями о катастрофах, которые она читает в газетах. Двери парадного и черного хода круглосуточно запираются от злых мальчишек, от мужчины с маской на нижней половине лица, от пневмонии и от падения. И при всем при этом есть в ее характере что-то радостное, отчего людям бывает приятно встретить ее на улице, обычно они останавливаются поговорить с ней и послушать про катастрофы. Разговор она завершает на веселой ноте: «Жизнь – дело нешуточное». И какой здравомыслящий человек станет с ней спорить?

Дом – ее главное достояние. Было непросто, но она ухитрилась его сохранить. «Жилище бедняка, – любит она повторять, – и смотреть-то не на что». Негоже хвалиться тем, что имеешь, особенно перед людьми, у которых и того нет. Долг по закладной погашен, и подселять жильцов больше не требуется. Дом весь – в ее собственности: и подстриженная тенистая катальпа у дорожки перед входом, и дровяной сарай на заднем дворе, и наружная наклонная дверь в погреб, и неисправный фонарь на крыльце. А еще – белые тюлевые занавески, которые давно стали серыми и почти готовы отправиться в мешок с тряпьем; коврик из линолеума девять на двенадцать в гостиной, на котором узор местами напрочь стерся; уродливая мебель из золотистого дуба – точно такая же, как в любом комиссионном магазине, «Сэр Галахад» и «Птичка Дикки»[6] и запах керосинового обогревателя. В двух верхних комнатах летом жарко, а зимой отапливать их слишком дорого, поэтому она ими не пользуется. Огромная двуспальная кровать занимает чуть ли не всю гостиную целиком, и выглядит это странно, но хозяйка перестала заботиться о том, что подумают люди. Она намерена умереть здесь, в собственном доме, на этой самой кровати.

И все же она не одна в целом свете. От ярмарочной площади до первого столбика фермерской ограды расстояние чуть больше мили, и, когда на тетю Дженни нападает тоска, она надевает шляпу и пальто, вооружается банкой виноградного желе или маринованных огурчиков и отправляется в гости. Она старается приходить не слишком часто и всегда следит за тем, чтобы не занимать ничью сторону – ни мужа, ни жены. Блаженны миротворцы, ибо… их есть царство небесное?.. они Бога узрят? Так с ходу она вспомнить не может и все хочет заглянуть в Библию, пятую главу от Матфея, посмотреть, как там сказано. Клэренс к ней добр и привозит фрукты и овощи, она их консервирует и живет потом на них всю зиму. Когда Ферн едет за покупками, всегда завозит к ней Уэйна. И Клитуса тоже привозила, когда тот был маленьким.

– Ну-ка поди поцелуй тетушку, – говорит она, когда Клитус появляется на пороге. – Я знаю, ты не любишь целоваться, ну да ничего, от одного раза не умрешь.

– Сейчас дождь пойдет, – говорит он, и мать то ли его не слышит, то ли не связала его слова с тем, что на веревке сушится белье.

Он поднимается к себе, снимает школьную одежду и вешает на крючок, на котором уже и без того висит слишком много всего. В комнате стремительно темнеет: гроза, летящая над прерией, подходит все ближе.

Даже в лютые зимние холода единственное тепло, которое сюда поступает, проникает через решетку воздуховода в полу. Через нее же доносятся и голоса снизу. Хотя Клитусу и слышен разговор в комнате на первом этаже, он ухитряется ни слова не разобрать. Звук такой, как будто кто-то передвигает мебель, – это первый раскат грома, слабый и далекий.

Вода в фарфоровом кувшине – из цистерны, дождевая, цвета ржавчины. Клитус наполняет тазик, и вода тут же становится мутной от мыла и грязи с его рук. Из комнаты снизу доносятся слова: «По счастью, у меня есть свидетели».

В том числе и он сам. Она – его мать – плачет по ночам. Стены тонкие. Он лежит без сна и слышит угрозы, в которые старается не верить, и обвинения, которых не понимает. И завидует собаке, которая может положить морду на лапы и уснуть, когда ей не нравится, что происходит.

Капли дождя тарахтят в оконное стекло, он оборачивается и выглядывает наружу. Верхушки деревьев раскачиваются на ветру. Небо за мельницей – почти черное с зеленоватым отливом, мать с тетей Дженни, с головой укрывшись плащами, сдергивают с веревки белье. Вспыхивает молния, от которой все вокруг разом бледнеет, и раздается низкий рокочущий раскат.

Он продолжает медленно намыливать руки, замечтавшись о мотоцикле, который видел в каталоге «Сирс, Роубак & Ко».

Точь-в-точь, как тетю Дженни притягивает к себе ферма, работника Виктора Йенсена тянет в город. В День поминовения он поднимается с первыми лучами солнца, одевается так, что глаз не отвести, и пускается в путь. То же самое происходит Четвертого июля и в День труда. Хотя все прекрасно знают, как он планирует провести время в городе, никто не предпринимает попыток его остановить. Это его награда за то, что он никому не принадлежит и никем не владеет. Если он не возвращается к вечерней дойке, все понимают, что он уже не вернется вовсе. Утром, когда заходят в его комнату в коровнике, постель там оказывается нетронутой. Разные соседи рассказывают, что видели его в городе – во время парада или на площади перед зданием суда, или на концерте оркестра – едва на ногах держался. Два дня спустя к дому подъезжает повозка, останавливается. Клитус выходит на порог, и Ллойд Уилсон говорит:

– Сейчас по дороге обогнал Виктора. Он шел в эту сторону, я предлагал ему сесть в повозку, но он отказался. Ну вот я подумал, что надо бы вас предупредить.

Клитус с отцом отправляются на поиски работника и обнаруживают его лежащим в канаве в четверти мили от дома – и укладывают спать в его комнатке в коровнике. За исключением запаха перегара и засохшей рвоты на одежде, это почти то же самое, как раздевать ребенка. На следующий день он встает вовремя и принимается за работу.