Читать книгу - "Проклятие сестер Зыонг - Кэролин Хюин"

поисках Маи. Старшая сестра не сдвинулась с места. По выражению ее лица было не понять, о чем она думает, но та самая толстая вена сбоку на шее проступила опять, и Минь побелела как смерть, когда вена запульсировала.

— Чой ой, — прошептала Минь. — Только не это!

Ли Зыонг быстро оправилась от дурноты и оттолкнула руку Бао. Он неистово обмахивал ее пальмовым листом. Она подняла глаза и поглядела на старшую дочь, та сидела без движения и вся дымилась от упрямства, как поле боя после бомбардировки.

— Ты ради этого приехала? Проверить, не ошиблась ли твоя гадалка? — едко спросила мать. — Хотела своими глазами увидеть, что в этом году умру я, да?

Маи сложила руки на коленях и уставилась на мать — мать, которая стала чужой. Их взгляды встретились, и у обеих возник один и тот же вопрос: кто эта женщина? Знают ли они друг друга вообще? Может, их нарочно свела судьба, поместив на орбиту друг дружки?

— Ты всегда любила Ким больше меня, да, ме? Она твоя старшая, а не я, — спокойно сказала Маи.

Хюен и Минь притихли, не поднимая глаз. Они молчали, как в тот день, когда мать насильно выдала Маи замуж. Молчали, как в тот день, когда она отняла дом у Маи и отдала его Ким.

— Не драматизируй. Что ты за размазня? — сказала Ли Зыонг. — При чем тут любовь? Есть вещи поважнее. Я научила всех своих дочерей выживать. Никого из вас не бросила. В отличие от моей матери. Это вы меня бросили.

— Как нам все вернуть, ме? — тихо спросила Минь.

Маи встала, закинула поддельную «Луи Вюиттон» на плечо и набросила на голову шелковый платок:

— Даже не думай, Минь. Возвращать нечего. Не понимаю, чего я так старалась? Наша мать никогда не изменится. Камень не согнуть, и она не согнется.

Сестры упрашивали не говорить ерунды и сесть, но Маи прошла мимо матери, не сказав больше ни слова. Она знала: мать не будет ее останавливать.

— Не уходи, — взмолилась Минь. — Давай не будем горячиться. Ты же сама сказала, пока не поздно.

— Вернись! — упрашивала Хюен. — Я хочу, чтобы мы все опять стали семьей.

— Пусть идет, — без единой эмоции сказала Ли Зыонг. — Она всегда делала только то, что хотела. Родилась упрямой и глупой, упрямой и умрет.

— Ме! — отчаявшись, воскликнула Минь. — Вы обе хороши!

Маи промолчала и не остановилась. Она миновала семейный алтарь, где одна на другую накладывались черно-белые фотографии их предков — одни женщины, так много женщин! Женщины с такими же густыми черными волосами, как у нее в молодости. Женщины, чья кровь текла в жилах у Маи и трех ее дочерей, проклятая кровь, с грехами их матерей и матерей их матерей. И все потому, что давным-давно одна вьетнамка влюбилась и сбежала в Камбоджу, чтобы хоть немного пожить для себя.

Второй раз в жизни на глазах у Ли Зыонг Маи повернулась к ней спиной, и мать не знала, вернется ли она. Как и в прошлый раз, Ли Зыонг не стала ее догонять и упрашивать — что толку? Упрямство Маи унаследовала от матери. Ли Зыонг услышала, как старшая дочь хлопнула дверью, потом дверь хлопнула еще дважды — Минь и Хюен ушли следом за сестрой.

* * *

В доме опять стало тихо, в точности как было до появления дочерей. За последние десять лет Ли Зыонг наслушалась тишины. По правде говоря, тишина была ее главной спутницей.

Солнце село за дом, Бао, шаркая, ушел к себе в комнату готовиться ко сну, и Ли Зыонг осталась одна в полутемной гостиной. Она сидела там, пока темнота не поглотила все вокруг. Она думала обо всем, что выяснилось за время короткой встречи с дочерями. Может, она опять напрасно погорячилась? Но в итоге она решила, что все произошло так, как и должно было. Все всегда происходит как должно. Она твердо это знала, потому что ее гадалка никогда не ошибается.

На алтаре предков догорали благовония, их огарки гасли, и она позволила затхлому запаху задержаться в трещинках ее дома. Она поднесла руку к груди и привычным движением потрогала нефритового Будду в ожидании знака; камень был не прохладный, как всегда, а едва теплый, и она поняла — время почти пришло. Почти.

8. Минь Фам

Минь Фам теребила нефритовую подвеску и мялась перед дверью лавки знахаря. Чтобы отвлечься, она стала считать холщовые мешочки с травами и склянки с подозрительными ферментированными жидкостями, опасно громоздившиеся одна на другой. Она быстро сбилась со счета. Из старенького магнитофона в углу на горе из пожелтевших вьетнамских газет доносились однообразные буддистские песнопения. Ветерок из открытого окна гонял знакомый запах сандаловых благовоний то туда, то сюда у нее под носом.

Минь Фам нередко заглядывала именно в эту лавку в Гарден-Гров, спрятавшуюся чуть поодаль от рынка под открытым небом. Ее фасад был забытым отголоском того Маленького Сайгона, каким его помнили только иммигранты первой волны. Теперь лавка стояла в тени новых соседей: модных кафе под неоновыми вывесками, где продают бабл-ти и блюда современной вьетнамской кухни, столь популярные среди инфлюенсеров из округа Ориндж. Минь Фам всегда ходила к одному знахарю; она презирала современную медицину. Ненавидела все, связанное с ней: запах больницы, вид больницы, саму идею больницы. В больнице ее всегда мутило, особенно если нахлынут воспоминания, как раненного отца на каталке завозят в госпиталь. Он так и не вышел оттуда.

За последние два десятка лет внезапные налеты Минь Фам порядком надоели всем работникам лавки. Они жили в постоянном страхе перед ней: она могла нагрянуть в любой день и час и потребовать травы или снадобья для дочери, Джойс. А в канун Лунного нового года и того хуже! Стоило им перевернуть табличку с «Закрыто» на «Открыто», она уже тут как тут, колотит в стекло. Уж каких только трав они ей ни продавали, сколько ни заверяли ее, что Джойс совершенно здорова, Минь Фам раз за разом повторяла одно и то же: ее дочь дак бьет, особенная. Минь Фам искала особое средство, потому что знала: у особенных людей свои тяготы и горести. Она не хотела, чтобы Джойс страдала от одиночества. Для Минь Фам одиночество было настоящим проклятием. Она родила дочь, но так и не смогла сблизиться с ней и была связана законными узами с мужем, с которым тоже так и не сблизилась. Что может быть хуже, чем жить под одной крышей с совершенно чужими людьми?

Но теперь Минь Фам пришла в лавку не