Читать книгу - "Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская"

Мотоцикла не было. Ян посмотрел на лохматые, провисшие от дождей веревки для белья меж яблонь и постучал.

Никто не ответил.

Он толкнул дверь и вошел. Пахло яблоками. Через разбитое окно (или яблоки и разбили?) они падали на пол, лежали, морщинились и пахли. Стол, стул, железная печка, железная узкая кровать с сеткой, облезлый шкаф с инвентарным номером. Нищета и одиночество. Нет, не может быть, это ошибка какая-то… Не может быть, чтобы здесь жила эта чудесная девушка… Ян переступил с ноги на ногу. Скрипнул кривой пол, что-то покатилось. Маленькая скляночка из-под духов. Наклонился, подобрал. Пахло апельсиновой корочкой.

Да, Лада жила здесь, в этой сторожке, пряталась ото всех, баюкала боль, ничего не боялась одна в лесу, а может быть, напротив – искала смерти…

Ахтыбожемой, какая встреча: под треснутым стеклом на шатком столике – фотография «профессора» Котуранова, вот он, с седым чубом, курит задумчиво… Зачем ей эта фотография? Разговаривала с ним? Плакала? Колдовала? Захотелось разорвать фотографию в клочки. Ян шагнул к столику. Хотел было приподнять стекло и вытащить фотографию «профессора», но стекло словно пришкварилось, только палец поцарапал.

Сел на хрупкий венский стул. Посмотрел в окно – старая яблоня и дорога в сосняк, к лугу с озером. На углу стола было выцарапано ножиком или пилкой для ногтей: «Как выплакать тебя из сердца, скажи?»

Ян встал, чувствуя такую ненависть к «профессору», что у него зачесалась голова, не волосы, а где-то в глубине… Опять вздрогнул кривой пол, медленно, с протяжным скрипом открылась дверца шкафа. На дверце изнутри – зеркало, старое и мутное, ага, поди разгляди в такое зеркало, что у тебя волосы из родинки выросли…

Шкаф был пуст, и железная кровать пуста, без матраса и без белья, но в стакане остатки крепко заваренного чая еще не зацвели, значит, она уехала совсем недавно, может быть, вчера, он просто опоздал. Ян запрокинул голову, чтобы слезы не выкатились из глаз. Погладил пальцем каждую выцарапанную букву – как выплакать тебя из сердца? Скажи!

Положил в карман флакончик от духов и сказал фотографии под треснутым стеклом:

– Тебе не жить.

Только на станции, увидев магазины, Ян понял, что очень голоден. Купил огромной величины пирожок с капустой, домашний, вкусноты необыкновенной, и ряженку. Вышел из магазина и остановился – напротив стоял чистый Ладин красный мотоцикл, возле него что-то укладывали в сумки стриженная ежиком девочка и парнишка с длинными волосами.

У Яна во рту пересохло.

– Откуда у вас этот мотоцикл? – спросил он, боясь услышать страшное. – Вы из какой деревни, ребята?

Не отвечая, они запихивали в рюкзаки постное масло, сахар, кошачий корм…

– Жидоморы у них деревня, – с удовольствием сказал пьяный дядька на ступеньках заколоченного магазина «Улыбка». – И сами они жидоморы. Прабабка в войну под партизанку косила, а сама жидов примаривала… Тоись земляков наших дорогих еврейской нации…

– В субботу «будка»[1] приедет, так ты очередь с ночи займи, авось поможет, – сказала девочка.

Парень сел на мотоцикл, завел.

– Ребята, я тихо говорю? – Ян разозлился. – Откуда у вас этот мотоцикл?

Девочка проворно наклонилась, подняла с земли гладкий увесистый камень и, не глядя, кинула в сторону Яна. Успел поймать.

– На педаль положь и херачь в свою Москву, – посоветовала девочка, вскочила за спину парню, и они резко стартанули.

Ян смотрел вслед и видел знакомый номер с ненавистными теперь буквами Н и К. Инициалы. Никита Котуранов.

Надо было засветло выбраться на трассу, искать ночлег в мотеле.

– Жидоморы, – вслух сказал Ян.

Его так ошеломило явление красного мотоцикла в чужих руках, что он почти не обратил внимания на слова пьяницы. Жидоморы… Значит, все это было на самом деле? То, что в сценарии? Ничего себе…

Долгая дорога, убожество покинутой наспех сторожки, выцарапанные на столе слова, ее красный мотоцикл у стремных подростков, зловещее слово «жидоморы» – все это крутилось в голове беспокойным волчком, юлой – была в детстве такая старинная, еще мамина игрушка… Только вместо цветных огоньков вспыхивали слова: «Да убить его надо, вот что… У бабушки пистолет есть… Прабабушкин маленький трофейный, ей на фронте кто-то подарил… Тебе не жить, подонок… Ланч у него… На Манхэттене…»

История третья. Коснись, чтобы начать

Но никакого ланча не было. Да и Манхэттена тоже. Была тихая чистая больница в парке под Москвой, где готовился к отплытию еще совсем не старый, знаменитый и очень красивый человек…

Однажды в степном летном гарнизоне, где служил отец, на левом, «казахском», берегу Волги, была весна, март, в семейной общаге военных собирался на школьную вечеринку высокий подросток, мылся посредством ведра, тазика и ковшика. Мама торопила, стучала в дверь: «Сынок, уснул там? Опоздаешь!» Садилось солнце, вода бежала с крыши, пахло оттаивающей после зимы степью, вякала под окном малышня, мальчик отражался в зеркале «шифонэра», глядел на себя, на долгие ноги, широкие плечи, копну каштановых волос, светлые глаза, на юную свою наготу и замер, догадавшись сердцем, что он – красивый и через это и ему, и другим будет очень много горя…

…Готовился теперь к отплытию и, помимо прочего, испытывал некоторое облегчение, потому что устал мучить людей собою. Жить вообще тяжело. А красивым мужчинам еще тяжелее. А красивым и влюбчивым вообще невыносимо. Однако ничего, сдюжил. Другие, случалось, не сдюживали.

Это было всегда. Девочки в школе устраивали из-за него друг другу темные, сорокалетние училки придирались и глядели голодными волчицами, пацаны не шибко дружили, ревновали, что ли… Когда переехали под Москву (отцу по службе вышел перевод), пошел в новую школу и, чтобы стать своим среди пацанов, делал дикие вещи, например ходил поджигать голубятни – искры в ночном небе, вопли птиц, перья, запах паленого мяса.

И всегда преследовали женские, ошалелые от восторга глаза, готовность на все, желание тут же идти за ним на край света… Сперва льстило, потом забавляло, потом раздражало, потом не вызывало уже ничего, кроме усталости и досады.

Не виноват, что возбуждает нежность и любовь и эту готовность на все…

Постепенно научился уворачиваться…

Женился. Родились дочки. Года через три жена стала напоминать овсяную кашу, сваренную на воде без приправ, – цветом и преснотой. Но развестись нельзя – семейная традиция, крепкие браки из поколения в поколение, «у нас не разводятся». Как трудно не звонить, не встречаться, не идти туда, куда тянет неудержимо… Серое лицо жены, вскрывшей вены… Стал бояться – истерик жены, что она «опять», слез дочерей. Похоронил своих благочестивых стариков, развелся – как гора с плеч свалилась, вольная птица… Остались две взрослые