Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

Право говорить о войне должно принадлежать лишь тем, кто готов был пожертвовать своей жизнью. Выживали же те, «другие», храбрые на словах. Что касается льгот, они были оставлены про запас пожирателям молодых куропаток из предместья Сен-Жермен.

Нужно ли было утонуть, чтобы спасти прохожего, прыгнувшего в воду, либо смотреть, как он тонет[33]?

Нужно ли было бесполезно жертвовать жизнью во имя морали, которую её приверженцы сами ни во что не ставили?

Неожиданно для самого себя Антуан запел:

Луковый суп, демократический бульон,

Фаршированные куропатки предместья Сен-Жермен...

Его поддержал другой голос:

Всех вас сожрут, таков закон природы,

И в большом количестве и сегодня, и завтра.

Теперь пора вступать стрелку:

Напьемся дерьма...

— Капитан, скорее, мы в этом дерьме!

(«La Pompe a Merde», фривольная песенка из цикла «Chansons paillardes» — прим. пер.).

Все три голоса смешиваются в наушниках, слегка охрипшие и севшие от нехватки воздуха. Странный, почти сюрреалистический, концерт звучит между стальными перегородками холодного монстра, уносящего трех людей к почти верной смерти. Хватило же у них ума петь в тот момент, когда нити их судьбы могли быть перерезаны уже через несколько минут, самое большее через час. Несознательность, сумасшествие, непонимание, незрелость? Неужели они и в самом деле были лишь проказниками на пикнике, поющими фривольную песенку, подобно банде студентов-медиков, которые не могут расслабиться после ночи, проведённой рядом с пострадавшими?

Ничего подобного. Просто счастье добраться до конца пути с людьми, проживающими свою судьбу, свою сознательную, а вовсе не жертвенную смерть, жизнь, отданную земле, чтобы из неё поднялось новое дерево, чьи гордые ветви принесли бы завтра свои плоды, смерть, преисполненную любви и благодарности, способную возродить надежду.

Человеку нужна увлечённость, чтобы решиться умереть. Ненависть ведёт лишь к разочарованию, опустошению и краху. Кто из людей, называющих себя людьми, согласился бы умереть, чтобы смерть укрепила, хотя бы немного, его обгоревшие и обледеневшие крылья?

— Стрелок, чем занимались на гражданке, до того, как попали в эту переделку?

— Торговал разной мелочёвкой в Везуле.

— И как же Вы очутились у разведчиков в авиации?

— Служил на действительной в полку связи.

— Почему же не стали штурманом?

— Сейчас объясню, месье капитан. Однажды вечером понадобились добровольцы, их отправили в Адмиралтейство в Сен-Тропе. Я засомневался и не вызвался. Остальные были посланы в Лимож в тыловой транспорт. Поскольку я не был добровольцем, меня приписали к саперному полку.

— Совсем непростая история!

— Но в мои переводные документы вкралась ошибка, так я оказался в Орконте.

— Позвольте, а из пулемёта-то вы стреляли?!

— Не беспокойтесь, не боги горшки обжигают. Должен сказать, капитан, я ведь вызвался добровольно в полёт с Вами. Боялся, правда, что Вы меня не возьмете.

— Почему?

— Ну, Вы ведь не первый попавшийся, месье капитан. Не каждому повезёт погибнуть с Вами.

— Спасибо за комплимент! А Вы, штурман, наш математик, топограф, фотограф и бог знает ещё кто, чем занимались до армии?

— Я был смоловаром в Ландах. Уж чего мне будет недоставать после смерти, так это радости вдоволь надышаться волшебным ароматом смолы ранним утром, когда роса покрывает каждую иголку своим опьяняющим дыханием. А ещё и легкого тумана, скрадывающего глубину длинных аллей между соснами: иногда туман расступается и позволяет разглядеть оленя, окружённого ланями. Приходилось ли Вам, месье капитан, отведать клейких белых грибов?

— Нет, никогда. А что это за зверь?

— Никто их не ест, не умеют правильно готовить. Я Вам объясню при первой же возможности.

— Я Вас не доведу до Кенигсберга.

— Не понял. Можете повторить?

— Так, ничего, вспомнил об одной книжке.

— Курс 122, капитан.

Он был не прав, позволив себе стареть, покинув детство, пожелав увидеть краски фруктовых деревьев, растущих там, за облаками, вместо того, чтобы бежать и спрятаться за спину своей тирольской гувернантки.

Фосфоресцирующие снаряды ткут паутину из нитей золота, молний и горящих частиц. Ловушка захлопнулась за ними. Раскалённые пузырьки окружают их со всех сторон. Шрапнельное колье то сжимается, то распадается на их пути, за ним другое и ещё одно, и так до момента, когда резкий толчок заставляет их осознать, что их опять задели. В этот миг тишину взрывает ликование чёрных туч, аплодирующих появлению новых трасс зениток, желающих обязательно сопровождать их до мгновения, когда они нанесут им смертельный удар.

Продираясь через завесы огня и железа, Антуан вдруг почувствовал, что перестал понимать свою страну, её новые моральные принципы и её новые традиции. Её города стали для него постепенно чужими. Нужно было уехать. Больше не было такого волшебства, которое позволило бы ему избежать семерки пик.

И вся эта непереносимая канонада, последствия которой ему очевидны, напоминает осаду Мадрида франкистами: фонтаны земли, поднимающиеся на сотни метров, пыль, медленно оседающая после каждого взрыва, сокрушённые стены, квадраты окон, с оглушительным шумом падающие на мостовую, внезапно разваливающиеся крыши, вдруг обнажающиеся фасады домов. Бегущие люди. Потерявшая способность плакать толпа.

Путы, которыми правители опутали мысль, были разбиты, но лишь для того, чтобы уступить место новым цепям. Маятник истории возвращается, чтобы обнаружить то, что уже было, с теми же словами, идеями, мелодиями. Бессовестно эксплуатируя обманутые надежды, и всё для того лишь, чтобы набросать эскиз нового обмана, сектанты 5‑й авеню, фанатики алжирских террас и догматики гостиниц Виши снова повторяли, подобно змеям, выползающим на свет при первых тёплых денёчках, ту же самую ложь. Всё, что было прекрасного, великого, щедрого в человеке, отступало под натиском лжи в одеждах добродетели. Пошлость стала долгом, декаданс — модой, цинизм — моралью. Мир, которому предстояло возродиться из ещё тёплого пепла феникса, жаждал богатства, хотел жить настоящим, тратить свою энергию на всякую ерунду, на забвение, чтобы, как они говорили, обрести потерянное время, воспрянуть после чёрных лет. Собственные грехи выдавались за служение всеобщему благу[34].

В Испании мосты были разрушены, леса уничтожены, деревни сожжены, и всё это ради некоего губительного безумия, которое требовало истребить всё, связанное старым мироустройством. Как можно было объявить войну потокам лжи, хитрости, развращённости, бороться во имя Равенства против эксплуатации и обмана, и в то же время расстреливать, то есть выносить окончательный (!) приговор существу,