Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

достоинством человека, требовали от молодежи, чтобы она чтила новые катехизисы республиканской мистики, путая свободу со вседозволенностью, равенство с уравниловкой, братство с сожительством, солидарность с нищенством, гражданскую позицию с популизмом, выборы с плебисцитом, пытаясь осуществить бесполезные акции, лишь бы сообщения генерального штаба никогда не признавались в том, что и сообщать-то было нечего, ну если только о смерти какого-нибудь праведника во фронтовых окопах, обращённых на запад.

Как было бы приятно, если бы все приборы в мире вдруг испортились, все сразу. Тогда ему осталось бы лишь ожидать, уютно растянувшись в прохладной тени сосны, пока мир вновь оживёт и отправится в путь. Впрочем, это было бы совсем не похоже на угрюмую подавленность во времена исхода после поражения, когда уже не было надежд, но всё равно приходилось выполнять домашние задания, хотя директор школы сбежал с медсестрой, хозяйственник — с кассой, учителя попрятались по подвалам, ожидая, пока администрация не даст указаний.

Впрочем, не дело администрации решать проблемы, её задача — устанавливать правила и наказывать тех, кто их не выполняет. Администрация никогда не создает ценности, она присваивает богатства, произведённые её подданными. Подобно Корносу, она пожирает собственных детей и утоляет жажду их кровью. Администрация не знает, что делать, когда внезапно приходит поражение, ведь президент говорил лишь о победе, во всех заявлениях министров говорилось лишь о победе, да и планы генштаба предусматривали только победу. Беспомощная, трясясь в эпилепсии, администрация бесконечно твердила одно и тоже, привычное, отправляя в небо самолёты-разведчики, которые могли лишь подтвердить степень её некомпетентности. Впрочем, вопрос не в этом. Главное для неё заключалось в том, чтобы предусмотренные разведывательные полёты совершались, как этого требовали правила, чтобы планы их предусматривали, чтобы генштаб приказывал их совершать, чтобы министр издавал соответствующие распоряжения, а президент повелевал это делать. А в это же время волны апокалипсиса уносили с собой высохшие на солнце простыни, в складках которых притаились пакетики с лавандой, шкафы, из которых вынули оловянные кувшинчики, фаянсовые тарелки, детские коляски, обручи-серсо, свадебное платье бабушки, кухонную посуду, вольтеровские кресла — словом, всё барахло конца света, увозимое, уносимое, перевозимое на всём, подо что можно было подставить колёса, и всё это в обстановке всеобщего хаоса.

Антуану довелось встречать этих несчастных, бродящих по всей Франции. Он пережил с ними чёрные часы этого немыслимого разброда. Иногда их объезжала машина какого-нибудь министра в бегах, шокированного тем, что ему приходилось смешиваться с этим сбродом. «Чем заняты эти люди на дороге? — восклицала некая дамочка известной профессии, притулившаяся к представителю уже не существовавшего государства. — Пусть расступятся и дадут нам проехать! Дорогой, посмотрите на этих дерущихся людей! Почему они не на фронте? Вы должны издать новый закон, чтобы положить конец этим беспорядкам», — хихикала любовница на ухо своему покровителю.

Исход разрушил полстраны, лишив её всего. Он же разрушил другую половину, затопив её потоками сотен тысяч беженцев. Почему покидали они свои деревни? Они этого не знали. Куда направлялись? Не знали. Чем собирались заняться? Не знали. Но генштаб должен был всё так же посылать людей на бойню, чтобы оправдать прекраснодушные и сентиментальные порывы одного из министров. Да, того самого, о котором на следующий день газеты писали, что он преисполнен отваги и решимости, остерегаясь, впрочем, напомнить о том, что тот же министр превозносил ранее в своих умиротворяющих речах силу и величие отказа от насилия, расхваливал преимущества отказа от своих прав, а втихомолку финансировал безумства маленького австрийского капрала, чьи маленькие усики a la Charlot уже ни у кого не вызывали улыбок.

Ведь в те же мгновения пуля взрывала голову мальчишки, отправившегося поиграть в солдатики, преисполненного энтузиазмом своих восемнадцати лет, желавшего защитить веру в свою страну. Для него Свобода была облачена в светлые одежды и провозглашала право каждого созидать и жить в своём мире. Этот новобранец едва вышел из мира подростков, его невинный рассудок ещё не был замаран правой и левой демагогией, в которой погрязли политиканы, не имевшие собственной программы, в этой омерзительной тине, в которой барахтаются депутаты, стараясь сберечь свои кормушки и привилегии, лицедействуя над урнами перед стадом глупцов.

Сколько раз он пережил этот кошмар?

Слухи. Слухи. Немного дальше к югу дорогу бомбили. И действительно, слышны взрывы. Но никто уже не паникует. Толпа продолжает покидать глубинку страны, растекаясь по дорогам Франции, как вчера по мостовым Мадрида. Люди потеряли лицо. Они просто не существуют. Страдания поглотили их. Это те же привидения, которых он встречал в Испании и на путях траурного лета во Франции. Оторванные от самих себя, они превратились в фантомов, бродящих от одной войны к другой.

«Странная война» — эти слова часто всплывали в разговорах, он слышал их и в Нью-Йорке, и в Алжире. Особенно странно они звучали в устах тех, кто планировал, придумывал «стратегии», кто политиканствовал, запивая все это бербоном — американским кукурузным виски или пастисом в богатеньком клубе на 5‑й авеню или на террасе ресторана Marchetti в Алжире. Что общего с ними могло быть у друга его юности Бертрана де Соссин! Это ему пришлось перед Порт-Жантий, когда ледяная вода ворвалась в его смертельно раненую подлодку, ставшую целью не для вражеского Kriegsmarine, но для «союзнического» Royal Navy, всплыть на поверхность, чтобы спасти экипаж. Сам же он предпочёл исполнить до конца свой долг и погибнуть в командирской рубке. Или, например, у пилотов из его эскадрильи разведчиков, чей самолёт был превращён в жаровню немецким снарядом. Позабавила ли эта «странная война» те 150 000 французских солдат, убитых за две недели до того, как радетели пацифизма не дали делегатам парламента проголосовать, рука на сердце, за бюджет, который бы позволил достойно вооружить этих солдат. Эти тартюфы год за годом боролись против единства французов, против духа самопожертвования, против права мыслить по-своему, против общепринятой морали, против религиозной идеи, против идеи родины, против идеи семьи и дома. Это они постарались разрушить, пусть и слабые, фортификации, которые могли бы преградить путь нацистам, это они голосовали за передачу всех полномочий старому маршалу в Виши, а после войны оказались в новом парламенте, дословно воспроизводя те же непрерывные монологи четырёхлетней давности. Именно у них не хватило решительности заклеймить с негодованием и с трагическим пафосом тех, кто привёл Францию к катастрофе, и потребовать наказания виновных. Но пусть добрые люди не беспокоятся: они готовы указать им путь Возрождения, но прежде проголосовать за свои парламентские оклады, разнообразные льготы, компенсацию своих расходов, число своих сотрудников, размеры их офисов, толщину ковра, за