Читать книгу - "Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская"

class="p1">Валя позвонила и спокойным деловым голосом сказала – знаешь, Гриша, пора кончать весь этот идиотизм, что мы не вместе. Я не могла выйти за тебя тогда, в студенчестве, сильно зависела от родителей, ну понимаешь, что такое династия военных и все эти сословные дела, но теперь-то что медлить, мы ведь не молодеем, пусть все будет по правде, я тебя люблю, я всегда любила тебя и знала, что ты меня любишь, так что просто завтра заходи за мной, я живу напротив сквера Циолковского, в сталинке наискосок от входа; просто собери вещи и жди меня в сквере. У меня квартира в Таганроге, там море и тепло, и да… Поп знакомый есть, он нас обвенчает, правда, церковь на кладбище (Гриша услышал, что она улыбается, и увидел мысленно эту улыбку, самую чудесную и любимую на свете), церковь на кладбище, ну и что, нам ведь с тобой ничего не страшно, главное, что мы вместе…

Это было настолько невероятно, что казалось абсолютно нормальным.

– До завтра, – сказал Гриша. – В три у Циолковского.

Объяснение Гриши с женой – это неинтересно.

Около трех он вышел из дому с маленьким чемоданчиком на колесиках. Тук-тук колесики по плиточке. Проходя мимо храма, неожиданно для самого себя зашел туда, в пахнущий ладаном и орхидеями полумрак, и, не умея, не зная, как вести себя в церкви, просто присел на скамеечку в уголку, благодаря Бога за справедливость и милость и соглашаясь, что он, Бог, действительно есть на свете.

Гриша купил большой букет цветов и ровно в три сел на парапет сквера имени Циолковского, не сводя глаз с песочного цвета сталинки по диагонали.

Вали не было. А вдруг ее муж из ревности убил? Гриша подождал еще чуть-чуть и позвонил.

Ответил чужой женский голос. Гриша спросил Валю.

– Это Арина, дочь Валентины Николаевны, – ответил голос. – Я сейчас к вам спущусь. Вы ведь на Циолковского?

Пришла быстро. Хорошо за тридцать, с проседью в темных волосах, некрасивая, неухоженная, в мужской ковбойке.

– У мамы запой. Она в комнате запирается. Днем спит, а по ночам пьет и названивает мужчинам, зовет в новую счастливую жизнь. Это у психиатров называется «бредовые речевые интерпретации». Ну и возрастное уже, конечно. Сегодня врача с капельницей будем вызывать. Но это только вы такой, с цветами. Так-то все всё понимают, конечно, никто никуда не приходит. Как я устала, господи, как я устала, у меня ребенку семь месяцев, мне кормить надо…

Гриша почувствовал себя очень несчастным, но рядом был человек гораздо несчастнее – кормящая мать не первой молодости, в мужской рубахе, дочь тайной алкоголички, женщины, которая привыкла долго молча терпеть, и безупречная кандидатка на это же амплуа. Гриша это понял. От нее чем-то пахло. Не кормящей матерью, уж этот запах Гриша знал хорошо. И не так, чтобы плохо пахло, кухней там, луком жареным или телом. Вполне свежевымытая была Арина, все нормально. Пахло тотальным отчаянием, безнадегой и неспособностью сопротивляться.

– Берегите Валю.

Отдал кормящей дочери цветы, пожелал всего доброго. Встал и пошел куда глаза глядят, с чемоданом. Чемодан колесиками по плиточке тук-тук. Обратно к жене уже нельзя. Не выйдет. Два дня жил в гостинице. А город совсем небольшой. Надо куда-то деваться. Надо на попятную все-таки. Позвонил сыну. Разговаривали в кафе. «Ты предал и осрамил мать». Сынок, думал Гриша, разве тебе меня не жалко, разве плохо было в байдарочных походах, разве ты не можешь и не хочешь мне помочь? Сын превращался целиком в одну сплошную выпяченную, тяжеловатую, как у жены, челюсть… Гриша не знал, а сын знал, что мама давно и прочно дружит с коллегой из своей клиники, специалистом по носам Азаматом Магомедовичем.

Ночевал уже на вокзале, закрывая журналами лицо, чтобы случайно не узнали. Рядом гургурили дядьки с удочками, дожидаясь межобластного поезда. Разговорились. Рыбаки рассказали про озеро, куда ездят уже не первый год, и есть на этом озере приют для мужиков…

«Врач в хозяйстве всегда пригодится, тут и думать нечего, особенно акушер в мужской коммуне», – решила Амор Каритас и выделила Грише лучшую избушку, теплую и светлую.

И вот теперь письмо.

Валя просила прощения. Писала, что вышла в отставку, провела полгода на послушании в монастыре, что о ней молятся очень авторитетные деятели церкви (именно этими словами и писала) и что она надеется исцелиться. Прости меня, Гриша, за это недоразумение, но я тогда принадлежала не себе, а хвори, ты счастливейший человек, что не знаешь этого. Я и сама не могла себе представить, что меня это коснется. Словом, Гриша, прости еще раз, что наплела тебе какую-то пьяную чушь, не имеющую никакого отношения к реальности, и ввела тебя в заблуждение.

Слова «недоразумение», «никакого отношения» и особенно «пьяная чушь» рассмешили Гришу до слез, и он спрятался плакать у библиотечных дров под кустом сирени и понял, что не хочет идти обратно в Огород с зареванной рожей. До Огорода три километра, и по дороге он еще запросто сможет расплакаться, а мужики, они ведь хуже баб – никакого такта, сейчас начнут: «Ой, а ты чего такой? Случилось что?» И все такое, пока опять до слез не доведут…

Прислушался Гриша к себе и понял, что не хочет возвращаться в Огород вообще. Хватит, погостил.

Паспорт и мобильный Гриша носил с собой всегда.

Спустился по деревянным ступенечкам к рельсам, перешел железную дорогу и по грунтовке пошел на трассу – через сосняк можно было здорово срезать. Километра через полтора увидел на лесной грунтовке «буханку» с красным крестом. Рыжий водитель возился со спущенным передним колесом, а на бугорке, полном черники и брусники, привалившись к сосне, сидела черноглазая женщина и держалась за левую грудь.

– Вам плохо?

– Очень.

– Сердце?

– В Удальцах тяжелая первородящая, время уже на минуты идет, а тут вот, видите, приключение…

От водителя пахло многодневным деревенским праздником. Он тупо не мог соединить насос с колесом. Гриша взял его под микитки и посадил на черничный бугорок, привалив к сосне. Тот и не пикнул, рыгнул, безмятежно выматерился и отрубился. Гриша подкачал колесо, протянул руку черноглазой. Поехал быстро. Гриша любил водить, это всегда успокаивало и бодрило, а ведь почти год не сидел за рулем. Теперь с удовольствием крутил тяжелый руль скрипучей «буханки».

Как его придавила вся эта история…

Конечно, взятки грести пудами, а пацанов из нищих семей, задохликов с дефицитом массы тела, годными к строевой службе признавать – сопьешься тут, если хоть клочок совести остался… – он впервые подумал о Вале как о чужой.

В окна «буханки» летел теплый сосновый ветер. На сердце было