Читать книгу - "Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль"

фоне занавесей из дыма и тумана, вне всякого сомнения вызывая дьявола. Конец света, наверное, очень похож на это.

Я подумал об Амелис и об Анфане. О Деде и Мауси. А еще о доне Антонио и, конечно, о маркизе де Вобане. Я сожалел лишь об одном: в некоторой степени, погибая на поле битвы, я предавал его наследие. О да, Вобан. Его излюбленная фраза всегда у меня в голове: «Пока вы живы, вы должны быть начеку, и, пока будете начеку, вы не умрете». Но какую пользу я мог извлечь из столь высоких мыслей в этой обители смерти? Лошадь была слишком тяжела, вокруг я не находил ничего подходящего, чтобы ее сдвинуть, и никто не пришел бы мне на помощь. И все же ученик маркиза никогда не забывает его уроки.

Я сосредоточился на всем, что меня окружало, все мое тело превратилось в один орган чувств и стало ждать какого-нибудь сигнала. И я услышал его: биение пульса у моих ног. Это было сердце лошади. Оно еще не остановилось.

Я смог дотянуться до шеи животного и стал гладить ее ладонью вверх и вниз, вверх и вниз.

– Ну, давай, давай, малышка, – шептал я в ухо лошади, – ты жива, еще жива.

И тут случилось чудо.

Лошадь приподнялась. Я уже говорил, что эти животные, чье туловище очень велико, очень редко умирают внезапно, если только выстрел не приходится им в голову. Собрав последние силы и дрожа, лошадь еще смогла подняться на передние ноги, увидела, как преобразился мир, и решила, на сей раз окончательно, что это место не для нее. Но этого краткого мига хватило, чтобы Суви-молодец высвободил ноги. Еще как хватило! Я отпрыгнул дальше, чем лягушка с пружиной в заднице, и молниеносно взял ноги в руки. Моя дорогая и ужасная Вальтрауд спрашивает, не нанесла ли мне раны лошадь. Конечно да! Голени до самых щиколоток мне сводило судорогами, а на следующий день я обнаружил, что от удара они стали синее, чем утиное яйцо. Но поверьте, ничто так не помогает презреть боль, как орда индейцев и fordekin, объединенных горячим желанием перерезать тебе глотку.

Я бежал и бежал, как лань, пока не скрылся с луга. Но, достигнув лесной полосы, понял, что для спасения этого недостаточно. Совсем недостаточно! Под сумрачным сводом ветвей, среди огромных американских деревьев, по ковру из миллионов коричневых листьев уже рыскали верховые fordekin, разыскивая и уничтожая бежавших с поля боя ямаси. Им очень нравилось добивать проигравших сражение индейцев! Орудуя своими саблями, они наносили индейцам страшные удары по голым спинам, заливая их кровью. Тучи листьев, поднятых с земли копытами лошадей, летали в воздухе, и, воспользовавшись этой завесой и сумятицей, я спрятался под листвой.

Проигравшие битву ямаси стекались сюда и оказывались меж двух огней: рекой и каролинской конницей. (Брод, по которому мы перешли на другой берег, находился довольно далеко вниз по течению.) И тут случилось то, что Цезарь предвидел, однако случилось это слишком поздно: в столь отчаянном положении ямаси не оставалось ничего другого, как собраться с силами и сражаться, пусть даже из последних сил.

Кроме боевого топора, индейцы обычно носят на поясе маленький нож. Я видел, как группы из пяти или шести индейцев бросались к лошади, перерезали ей сухожилия и сбрасывали всадника на землю. Несколько fordekin погибли таким образом. Но было ясно, что это последнее сопротивление не может ничего изменить. Кроме того, к бойне скоро присоединились «солевары», которые уже расправились с последними бойцами-ямаси на лугу и теперь искали новых жертв. Пока еще шла битва, пока последние схватки еще не закончились, я выскочил из своего укрытия из палой листвы, побежал к реке и бросился в воду.

В этом месте Солкехатчи была глубже, ее воды холоднее, а ширина реки составляла сорок или пятьдесят шагов. Ямаси не могли перебраться на другой берег. Мне вспоминается, что, когда я выбежал на берег, один из них схватил меня за шею и закричал:

– Я не умею плавать!

Я отмахнулся от него:

– На твоем месте я бы научился как можно скорее.

Прежде чем моя дорогая Вальтрауд взвоет от негодования, позвольте мне сделать два замечания. Первое: два человека наверняка утонут вместе, если один из них хороший пловец, а второй не умеет плавать и вцепляется в первого, как в спасательный круг. И второе: представьте себе, воин, просивший сейчас меня о помощи, оказался тем самым человеком, который пнул меня в лицо, когда я не мог выбраться из-под упавшей лошади. (Ну хорошо, честно говоря, я не помню, был ли это тот самый человек. Но ты так и запиши. Благодаря поэтической справедливости война всегда кажется не такой отвратительной и жестокой, какой является на самом деле.)

Пока я плыл, пули и стрелы свистели, почти касаясь моих ушей, но, совершенно очевидно, «солевары» и fordekin были слишком заняты уничтожением ямаси, чтобы заниматься пловцом-одиночкой.

Когда я вышел из воды на другом берегу, дрожа от холода и выплевывая на ходу водоросли, я чуть не потерял сознание. Мне вспоминается, что оборачиваться назад я не стал. И напрасно, потому что я не увидел последней ужасной сцены, но услышал ее, и теперь память рисует мне картины, которых не запечатлел мой взгляд: ямаси, тщетно умоляющие о пощаде или растоптанные копытами лошадей; их трупы, искалеченные остриями смертоносных топоров; берега холодной американской реки, покрытые мозгами, внутренностями и кровью, которая лилась из тел, словно вино из откупоренного бочонка. Все это и сухие листья, бесконечный танец сухих листьев, поднятых в воздух сражающимися не на жизнь, а на смерть, тысячи сухих листьев, летающих над живыми и мертвыми. Вот чем кончилась битва при Солкехатчи.

* * *

Я бежал так долго, что легкие чуть не выскочили из моей груди, а потом уселся у корней какого-то дерева. Одежда на мне не успела высохнуть, а дышать было трудно. К моему удивлению, вскоре стали появляться ямаси, и их становилось все больше и больше.

Способность людей выживать во время страшных бедствий никогда не переставала удивлять меня. Многие ямаси придумали, как перебраться на другой берег Солкехатчи: одни переплыли реку, держась за какой-нибудь кусок дерева, другие успели добраться до брода, которым мы воспользовались раньше, а третьи бежали с флангов нашего построения и дали большой круг по лесу. И теперь мы все возвращались в Покоталиго, и шествие наше было грустным. Очень грустным.

За время нашего похода я смирился с мыслью о том, что дело ямаси погибло навсегда где-то на полпути из Покоталиго в Чарльзтаун, на