Читать книгу - "Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев"

— Странные увлечения у вас, молодой человек! Это же не музыка. Это звучание пограничного состояния.

Избавиться от мертвеца в доме известными средствами не удавалось. Но тут в России начала меняться обстановка, и Понтифика пригласили вернуться домой, куда он с радостью поехал, бросив всё нажитое, в том числе, библиотеку и музыкальные инструменты. Профессор остался в его доме и, провожая, шутливо, однако же угрожающе предупредил, что явится к нему в Москву, если ученик продолжит удивлять мир своей несносной игрой.

В Москве Понтифика переименовали в Патриарха и начали одаривать инструментами, не очень дорогими, не работы Страдивари, а венгров и поляков, но вполне рабочими и по качеству звучания не уступающими; однако он играл редко, чаще на скрипке, для себя, с опаской поглядывая на дверь. Потом и вовсе развесил подарки по стенам, расставил в углы и смычка в руки не брал, хотя не ощущал более саднящей пробки в ухе.

Тут же, сидя на полу от сгоревшего лабаза, опутанный цепями, вкупе с чудесным спасением от огня, Патриарх испытал прилив почти грозовой волны — желание играть. Он возродился как музыкант, возможно, потому, что, воскресая из пепла, первой услышал кукушку, пробудившую его сознание. Он представил картину, что сидит сейчас на этом постаменте, возвышаясь над всей округой, и самозабвенно исполняет свою неоконченную симфонию «Звон храмовых чаш», совершенно в другом звучании, преображённую в свете последних событий. Представил, увидел себя со стороны и услышал свою сольную игру под аккомпанемент мелодичного звона цепей. Причём, не оборвал звучания на том месте, где недописанная симфония кончалась, а сама собой, спонтанно из-под его смычка полилась никому не ведомая музыка, звон цепей и звон чаш сплетались, свивались в звуковой штопор и уплывали вертикально в небо.

Патриарх всё время хотел когда-нибудь завершить сочинение и исполнить симфонию от вступления и до финала. Но в последние годы ещё ярче начал понимать ценность своего исполнения. В обществе осталась только память о том, что он великий, да ещё полтора десятка торопливо вручённых премий, званий и наград.

И вот оно произошло, случилось, воплотилось, ибо он наконец-то выпустил из себя всё прекрасное, что копилось в нём всю жизнь.

Он так увлёкся своими фантазиями, что очнулся от них уже вечером, когда вместо божественной музыки внезапно визгливо и дурно заскрипели ворота, впуская кого-то в заросший лесом двор бывшей усадьбы. Патриарх услышал длинный, тяжеловесный скрип, потом протяжное хлопанье створки, но сначала никого не увидел. Прибитая градом трава расправилась, снова зацвела — тут и коня с повозкой не сразу разглядишь. И только на чистом месте, где валялась крышка от гроба, вдруг узрел знакомую фигурку девицы с объёмистым футляром виолончели — узнал по красной косынке, туго обтягивающей головку!

— Лиза! — крикнул он, забренчав цепями, и умолк.

Из пораненного о штифты языка обильно потекла кровь. Оказалось, с острой сталью во рту нельзя им резко двигать, кричать, а разговаривать можно лишь шёпотом.

Елизавету он более никогда не видел, потеряв в тот день, когда латышский стрелок принёс ему предписание и увёл на конспиративную квартиру. Поначалу она ещё снилась, но после встречи с Василисой Ворожеей и её гибели пропала из снов навсегда, и в памяти осталось овеянное любопытством сожаление, что так и не снял с неё покров и не посмотрел, какие у неё волосы.

Сейчас она услышала Патриарха и на минуту остановилась.

— Наконец-то ты увидел меня! — обрадовалась Лиза. — Я давно здесь, брожу вокруг. Воротами скриплю, зову, зову… Ты меня не слышишь. И думаешь, это кукушка! А я кричу, кричу…

— Всё время была здесь? — шёпотом спросил он. — И всё видела?

— Я пока что зрячая! — всё же услышала каким-то образом и отозвалась Лиза. — И как в воде топили, как в огне горел…

— Странно, а я здесь даже не вспоминал о тебе, — признался Патриарх, даже шёпотом не издав ни звука.

И это она услышала!

— Ты уже давно не помнишь обо мне! — сказала обидчиво. — Разбил в хлам, как виолончель, и выбросил из памяти…

— Ты снова будешь брать уроки?

— Нет, я сама даю уроки! — засмеялась она. — И преподам тебе один… Хочешь? Вижу, как ты этого хочешь!

Патриарх даже смутился, и больше от её фамильярности и некой развязности.

— Это как-то неожиданно… Не знаю.

— Давно ты не брал в руки смычка!

— А ты уже даёшь уроки?

— Я всегда давала тебе уроки, — проговорила она с менторской лаконичностью. — Только ты не всегда был к ним прилежен. Как мне подняться? Ты теперь так высоко забрался!

От неожиданности её появления он сначала даже забыл, что сидит на постаменте совсем голый, однако это ничуть Лизу не смутило — смотрела широко открытыми глазами и, видно, радовалась встрече.

— Вон там в кустах лежит лестница, — указал он перстом. — У тебя хватит сил принести её и поставить?

— Конечно, хватит! — обрадовалась Лиза. — Я же комсомолка! Да, я вступила. И прошлым летом ездила на стройку железной дороги. Мы строили трансполярную магистраль!

Патриарх открыл было рот, хотел сказать, что тоже был на стройке трансполярной, возводил мостовые переходы, и они должны были там встретиться! Но язык напоролся сразу на два штифта, как зверь на рогатину, и затрепетал, лишив последней возможности издавать звуки.

Она и в самом деле разыскала в кустах лестницу, легко подняла на плечо и понесла к лабазу. Там приставила к уцелевшей площадке, взяла на ремень тяжёлый футляр и полезла вверх.

Прикрыться было решительно нечем, но сделать это хотелось не от стыда или стеснения — чтобы не предстать голым! Пока Лиза поднималась, Патриарх скрючился, собрал в кучу цепи и накрыл ими неприличные места. Она же забралась на лабаз и голос, интонации её внезапно преобразились, сделались и вовсе грубо-насмешливыми.

— Ну что ты сидишь, зажался? Как девица… Думаешь, не знаю, о чём мечтал? Когда учил играть?

Ностальгически приятное чувство как-то сразу улетучилось. Он посмотрел на это ангельское создание и ничего, кроме красной косынки не узнал.

— Ты кто? — уже без звука, мысленно спросил он.

— Не узнаёшь?.. Я твоя душа. Не открытая душа.

— Да, я мечтал снять с