Читать книгу - "Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев"

— Передайте Елизавете мои извинения.

— Какой Елизавете?

— Лизе, которой даю уроки.

Мужик прищурился и зевать перестал.

— Ты не мертвец? — и пощупал рукой предплечье.

— Нет, я ваш сосед, и живой…

— А чего спрашиваешь, как покойник? Нету у нас никакой Лизы!

— Как же нету? — обескуражился Станкевич. — Юная, в красной косынке. Берёт у меня уроки…

— Сказано, нету!

— Где Матрёна, домработница? Позовите Матрёну!

— И Матрёны нету. Ты что, мужик? Ты не из этих? Которые колокольного звуку боятся? Ну, посмотри: откуда у меня домработница? Я сам ночным извозом промышляю!

И захлопнул дверь.

11

Упавшая лестница зацепилась за телегу, волоклась за ней ещё полсотни метров и оказалась вообще на недосягаемом расстоянии. Патриарх видел её отчётливо, мог даже ступени пересчитать, но оставалось сидеть у дверного проёма и вожделенно созерцать.

А время для побега было самое удобное, перепуганные насмерть послушники оправятся не скоро, а поблизости вроде бы вообще ни души. Если бы спуститься вниз, то можно вырвать из уцелевших ворот самоковный гвоздь, шкворень навеса либо ещё какое-нибудь заострённое железо и с помощью камня перебить цепь, прикованную к чурке. И уже можно не бежать, но спокойно идти, подхватив руками ножные кандалы.

Освобождённый от воды желудок как-то неожиданным образом укрепил мышцы и облегчил тело. Он без напряжения поднял окованную чурку, которая раньше казалась тяжеловесной, и, орудуя ею, как тараном, стал вышибать бревно из венца ниже образовавшейся щели. Уложенное плотно, впритирку, оно после пятого удара расшевелилось, сорвалось со шкантов и вышло из угловых чашек. Патриарх уже руками подцепил его и выбросил наружу. Бревно одним концом зацепило основание столба, и лабаз слегка вздрогнул, неподъёмная кровля встряхнулась и стала более податливой. Свернуть её на бок не хватало сил, но если сколоть углы и выпихнуть ещё одно бревно, то крыша потеряет опору и устойчивость, появится люфт. А если он есть, даже самый минимальный, можно раскачать что угодно, даже планету сдвинуть с орбиты. Прочно пока не шатко!

Разбить углы оказалось нелегко, свитая кондовая сосна не скалывалась и не давала трещин, Патриарх таранил углы, пока не выдохся, и не выскользнула из ослабевших рук потяжелевшая чурка. По инерции она покатилась по полу, сдёрнула его с ног, однако упал удачно и даже не ударился. Отлежавшись, он снова взялся отшибать углы и не заметил, как небо наполовину укрыло тучей, и первые порывы ветра достали разгорячённого лица. А ведь ничто не предвещало дождя! После вчерашнего потопа был ясный безоблачный день, правда, он не видел солнца, которое ходило так, что оставалось незримым ни через щели, ни через дверной проём. И было чувство, что его вообще здесь нет, но что-то светит.

Он снова поднял чурку, но тут со скрипом распахнулись тяжёлые створки ворот и словно выпустили шквал наружу. Толчок воздуха ударил его в грудь, оттеснил к стене, и разом замолкли птицы. Только неугомонная кукушка сделала короткую паузу и вновь запела, словно механическая. Кровля амбарчика заскрипела, слегка зашаталась, и он хотел помочь ветру, начал раскачивать потолочины в такт. И вдвоём они бы свалили крышу, если бы вошли в единый ритм. Но ворота захлопнулись, туча заслонила свет, и стало мрачно, как в ливень, хотя с неба и капли не выпало. Патриарх расценил это как угрозу чего-то большего, чем дождь или потоп, и порадовался, что не успел избавиться от кровли: сидеть под холодным дождём и ветром, да ещё наверняка всю ночь — перспектива хилая. Здоровье уже не то, а он опасался простуды, чаще всего оканчивающейся гайморитом и долгой головной болью. Небо уже плотно обложило, запечатав малейшие проблески синевы, и теперь поверх серого, глухого покрывала нижним ярусом гнало рваные, иссиня-чёрные тучи вместе со шквалистым ветром. Ворота скрипели и хлопали беспрестанно, словно сопровождающая музыка, но ни дождя, ни грозы — ни единого проблеска!

Несмотря на щели и пустой дверной проём, он сегодня не опасался, что зальёт — вчера вода наступала совсем иначе, снизу, а сверху было неопасно: свесы у крыши не позволят, отведут воду. И всё равно он рассчитал самый сухой угол, сгрёб туда траву и лёг. Сухой, горячий ветер налетал зарядами по несколько минут, лабаз потряхивало, кровля сама раскачивалась и увеличивала люфт. Один из порывов подхватил с земли брошенный тесовый гроб, поднял его, словно бумажный кораблик, пронёс по воздуху до лабаза, и тут, задев угол, разбил в щепки. Патриарх тайно надеялся, что таким же образом может прилететь и лестница, но её пошвыряло по траве, кустам и, за неимением парусности, оставило лежать на месте.

Первая волна пустых туч пронеслась за полчаса, и наступила временная передышка, однако совсем стемнело, низовой ветер катался, будто конь в траве, у самой земли, иногда забрасывая в лабаз сорванные листья. Патриарх ещё раз пожалел, что не успел спуститься с небес на землю до этой непогоды: бежать милое дело, при таком ветре хоть собак пускай — не возьмут следа.

Уже в полном мраке, судя по скрипу, ворота распахнулись и не закрывались, ветер несколько сменил направление и теперь врывался прямо в дверной проём, отчего лабаз парусил, и, казалось, раздувался. Загудело, как в тоннеле метро, а потом стал накатываться ещё один вал шума, и в воздухе запахло снегом.

Град прошёлся по лесу будто стальной щёткой, ветер вмиг насытился хвоей, листвой и загустел, словно замерзающая река. Сухое, выстоявшееся дерево амбара зазвенело, как виолончельная дека от вибрации струн, вплетая свой голос в музыку бури. Отдельные градины величиной с яйцо залетали в лабаз и прыгали по полу, рикошетя от стен. Одну Патриарх поймал и, положив в рот, ощутил вкус старого, перемороженного мяса.

И это напомнило ему лагерный случай в целинном Казахстане, где строили деревянный мост. Пастухи пытались перегнать на другую сторону табун полудиких лошадей, но они не пошли по топкой наледи, стихийно повернули на недостроенный настил, и передние кони, теснимые сзади, стали срываться с моста и падать в реку. Они ломали ноги, шеи и тут же гибли, увязая в ледяной каше. Табунщики пытались завернуть их, но одуревшие кони уже не внимали крику и свисту бичей, пёрли только вперёд, и тогда погибло больше