Читать книгу - "Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев"

сорока голов. Зеки всю зиму долбили лёд, добывали конину, жили сыто и безбедно до самой весны. Так и недостроенный мост вместе с остатками мяса потом уплыл с ледоходом. Сорванные пролёты, конструкции и балки разбило в щепу и унесло без пользы. А конину сначала ели вставшие из берлог голодные медведи вдоль берегов Иртыша, а потом — рыбы. Произошёл круговорот пищи в природе, и до сих пор град хранил привкус конины…

Сейчас град напомнил Патриарху стихию движения табуна по мосту, когда действия передних всецело зависят от неумолимого давления задних. Бомбёжка небесным льдом продолжалась четверть часа, однако всё окружающее пространство, ещё недавно благоухающее запахами леса, уже воняло мороженой кониной. И неизменным оставался только голос сошедшей с ума кукушки, ни на секунду не прервавшей своей метрономной песни! Павший град стремительно таял, оседал, и по земле разносился хрустящий, ломкий звук, напоминающий шелест сброшенной змеиной шкуры. Да и сама тёмная земля засветилась тусклым, отмершим серебром, отражая свет неведомого источника.

Через несколько минут снова хлопнули ворота, смазанные влагой и переставшие скрипеть, и по этому звуку, как по хлопку в ладоши, горизонт призрачно осветился. Показалось, ветер срывает покров, проносит тучи, и обнажается затухающее, заревое небо. Однако свет начал синеть, раскаляться, и когда Патриарх услышал далёкий и бесконечный громовой раскат, понял, что это движется грозовой вал. Звук и свечение разгорались соответственно друг другу, впереди идущие молнии теснились задними, и теперь землю обрабатывала не ледяная шрапнель — тяжёлая артиллерия небесного электричества. Волна накатывалась от горизонта, и по всему её фронту ночная земля была высвечена синим светом молний, так что на этом фоне различались кроны деревьев, мелкий подлесок, кусты и трава. Ощущение неотвратимости бежало впереди, как ветер перед грозой, и достигло лабаза раньше, чем синий газовый свет. Патриарх никогда не видел и не испытывал такой грозы, и только сейчас вспомнил законы физики: лабаз возвышался над всем молодым лесом чуть ли не вдвое и торчал как громоотвод. Молния всегда бьёт в высшую точку!

А он ещё опутан цепями, железом, которое притягивает разряд…

Как хорошо, что не свалил кровлю! В любом случае удар придётся по толстым плахам, и они защитят от прямого поражения. К тому же, древесина сухая, а это диэлектрик, изолятор. Он же внутри, как в коконе. Заряд может миновать его и уйти по столбам в землю. Бывают же чудеса!..

Его лихорадочные воспоминания про законы физики напоминали молитву, и с этим он сел в дальний угол амбарчика, подальше от беззащитного дверного проёма, отпихнув от себя чурку на цепи. Но то ли пол лабаза покривился, то ли от ветра, она с грохотом скатилась назад, придавив ножные кандалы. Патриарх ещё раз попытался избавиться от её близкого соседства, но смирился, заворожённый зрелищем близкого вала небесного огня. Рокот грома не глушил, не обваливался, а нарастал, словно зная законы музыки и сейчас пока отыгрывая аллегро. В какой-то миг даже тенькнула мысль — пронесёт! Но в это время во рту сначала сделалось кисло, потом закололо язык, нёбо и разом заболели несуществующие корни зубов. Изо рта, из стиснутых губ, словно раздвоенные змеиные языки, высунулись голубые, беззвучные молнии! Их становилось всё больше, больше, так что болезненный спазм заставил разжать зубы, дать им ход. Синие змейки вылезли на подбородок и, шаря пространство, потянулись к кандалам.

И он вспомнил, что на нём не только железные цепи, что в челюсти вкручено тридцать два стальных штифта, на которых сидели фарфоровые зубы.

Тут и зазвучало анданте, волосы от наэлектризованного воздуха встали дыбом. А молнии изо рта достали кандалов на руках и по цепям побежали к ногам, и уже оттуда к окованной чурке. Дубовая, она загудела, как трансформатор, потом с железных её оков с треском посыпались длинные искры. Они били в пол, как неопасные, игрушечные стрелы, но становились всё длиннее и ярче.

Потом внезапно погасли, точнее, растворились в свете более зловещем и сильном: молнии рождались зигзагообразные, но мгновенно выпрямлялись, превращались в копья и гвоздили землю, не оставляя на ней ничего живого. Их плотность была так высока, что в некоторые ёлки попадало сразу несколько, и недавний могучий град показался таким же неопасным, как россыпь шариков для пинг-понга. В голубом нескончаемом свечении от земли вздыбился ярко-зелёный пар, сливаясь в некое живое, дышащее плазменное облако. Финал подкатывал вместе с последними аккордами анданте, и он опять, как вчера, подумал, что нехорошо умирать с открытым ртом.

Молнии обработали весь ближний фронт, однако миновали деревянные ворота, даже не затронув худой, дощатой кровли, и это на минуту вселило лёгкую надежду, живущую ровно столько, сколько требовалось грозовому валу, чтоб преодолеть расстояние до лабаза. Ярко-синие копья прошивали его с трескучей частотой швейной машинки, оставляя светящиеся зелёные лучи, застрявшие в дырах. Патриарх мимоходом догадался, или будто подсказал кто — это светится озон! Избыток которого опасен, даже смертелен, однако он дышал, ибо в тесном амбарчике дышать больше было нечем. Всякий раз он неведомым образом уворачивался, и кровля уже стала, как решето, когда белый наконечник одной молнии не пробил амбар, не ушёл в землю, как иные, а застрял в полу, и его древко в кровле начало медленно разогреваться. Или, напротив, остывать, становясь малиново-красным, горячим.

И от него, сквозь густой запах озона, сначала пахнуло перегретой древесиной, затем едким, смолистым дымом, и, наконец, вспыхнуло пламя.

Крыша загорелась сразу по всей площади, словно облитая керосином, зелёный озоновый ветер вздул пламя, вытянув его в гигантский огонёк свечи, и Патриарх оказался там, где должен был торчать фитиль. Лабаз начал заполняться огнем, как вчера водой — с пола, и спасти его мог разве что потоп или шедший вслед за грозой, но с большим опозданием, вал ливня.

Наэлектризованная атмосфера светилась, обвал воды с неба дразнил своей недосягаемостью, как упавшая лестница. Возможно, не хватало всего нескольких минут, чтобы две вечные стихии схлестнулись и спасли его. Патриарх не метался по лабазу, не искал укрытия от вездесущего пламени, впрочем, и ливня не ждал — слишком велик разрыв между волнами. Единожды вдохнув огонь, он сначала опалил лёгкие, но спохватился, зажал рот ладонями и стал дышать сквозь пальцы. Однако красные языки втягивались вместе с дымом и остатками воздуха в лёгкие, как в топку втягивается кислород.

И когда всё его нутро оказалось заполнено огнём, затрещали